Готовый перевод The Grand Secretary Who Married Into His Husband's Family / Первый советник: Зять в доме своего мужа: Глава 48

В домах Чжан и Ма делась ровно та же история, что и у Сюй.

Подходило время ужина, хотя у Чжанов было повеселее: муж с женой растили троих дочерей. Старшая, тринадцатилетняя Данян, отличалась бойким, горячим нравом. На ней держалось всё хозяйство — и стирка, и стряпня, и присмотр за младшими сёстрами. Младшая, Саньнян, иной раз матери не боялась, зато перед старшей сестрой шелковой шествовала. Средняя же, Эрнян, напротив, росла тихой и молчаливой. Госпожа Чжоу временами называла её неначетом: сидит девчонка целыми днями в уголке, и на улицу погулять с Саньнян её не выманишь. Со временем мать просто махнула рукой.

— Матушка, а это что? — спросила Данян, помогая матери у очага.

Госпожа Чжоу, держа в руках принесённые учёным Гу пряные потроха, ответила:

— Потроха. Из соседнего двора Ли принесли.

— Это из того дома, где хозяин целыми днями ходит в длинном платье? — поинтересовалась дочка. — А нашему тятьке нельзя такое надеть? Красиво ведь выглядит!

В Гранатовом переулке мужчины носили простые рабочие куртки-шухэ, и лишь Гу Чжао щеголял в длиннополом одеянии учёного — настоящая диковина для местных!

— То одеяние из академии Цинпин! Там учатся одни сюцаи, куда уж нам до них. Им ни гнуть спину, ни торговать не надо — сиди себе целыми днями за книгами. А твой отец если халат напялит, как он уксус варить станет? — Госпожа Чжоу поставила миску на стол и вздохнула: — Эх, кабы родился у меня сынок, мы бы за столько лет скопили медяков, выучили бы его в частной школе, глядишь, и он бы…

Да только чрево подвело — так и не подарила мужу наследника.

Данян, видя, что мать опечалилась, спешно сменила тему:

— Матушка, а потроха эти какие-то тёмные... Вкусные хоть?

— Да какая в потрохах вкусность? Ну да даже если бы учёный Гу нам миску земли принёс, и ту надлежало бы принять с почтением — как-никак учение и благодать от сюцая исходят! — Госпожа Чжоу помедлила и добавила, вспомнив детство: — Потроха — еда бедняков. В моём детстве, когда в доме хоть шаром кати, а на Новый год мяса вынь да положь, отец покупал потроха. До сих пор тот запах забыть не могу! С голодухи в рот запихаешь, а из тебя от вони вся вода наружу рвётся. Сама подумай, разве экая дрянь может быть вкусной?

От материнских рассказов у Данян поубавилось любопытства.

Пока суть да дело, ужин подоспел. Данян позвала младших сестёр накрывать на стол. Эрнян, заприметив незнакомое блюдо, спросила:

— Сестрица, а это что? Нести на стол?

— Матушка сказала, потроха. Гадость редкостная, — отмахнулась Данян.

— Не бери, — поддакнула госпожа Чжоу. — В рот не возьмёшь, сплошное тошнотище. Позже выбросим.

И надо же было такому случиться: пока мать рассуждала, молчаливая Эрнян уже подцепила палочками кусочек и отправила в рот. Раз всё равно выливать, отчего не попробовать, насколько оно дрянное?

— М-м-м! Матушка, сестрица, это же вкусно! — зажевав, воскликнула Эрнян, едва сок коснулся языка. — Не выбрасывайте!

Госпожа Чжоу лишь отмахнулась: мол, да что средняя дочка понимать может, вечно у неё свои странности. Однако Данян разгорелась любопытством:

— Дай-ка и я попробую!

Едва сняв пробу, старшая засияла и закивала:

— Матушка, и правда вкусно! Поароматнее нашего жареного мяса будет!

— Неужто? — засомневалась госпожа Чжоу и, перехватив палочки из рук дочери, сама потянулась к миске.

***

У семьи Ма творилось примерно то же самое. Жили там двое — муж с женой, детей не имелось: когда-то с главой семейства случилась беда, травма лишила его возможности иметь потомство. Теперь супруги крутились в уезде, торговали вонтонами, а заработанное отсылали в родную деревню. Ждали, пока подрастёт младший брат мужа, женится да обзаведётся детьми, чтобы перенять одного из племянников на воспитание.

Так решили свекор со свекровью, да и выбора не оставалось: не то на старости лет и при хоронении некому будет ритуальный горшок оземь разбить. Брать чужого сироту супругам не хотелось — кровинушка не своя, с какой стати тратить жилы на чужака? Свекровь рассудила верно: нужно поднимать младшего брата. Сейчас парню десять, учится, лет через семь-восемь женится, и первенца отдадут им. Лишь этой надеждой супруги и жили.

Дворик у семьи Ма был совсем крошечным — на одну комнату меньше, чем у соседей, зато и плата за аренду выходила небольшой. В одной комнате спали, в двух других устроили заведение. На всём экономили, копили медяки. На ужин состряпали простую лапшу с парочкой вонтонов: отработав день за прилавком, изощряться с готовкой не хотелось. Развели водой остатки бульона от костей, бросили обрезки тестовых заготовок, лапшу да горсть пекинской капусты — вот и весь ужин. День за днём такая стряпня, конечно, приедалась.

— Соседи из дома Ли принесли миску тушёных потрохов, — молвила невестка Ма. — Может, поставить на стол?

Муж нахмурился, услышав про потроха, но кивнул:

— Подавай. Не пропадать же добру.

Гуйнян думала точно так же: пусть и не вкусно, зато продукт. Принесла миску и со вздохом заговорила:

— А ведь в соседском доме хозяин-то — гэ'эр. Нынче утром видела, как его сянгун сам бегал за завтраком. До чего же бережёт и балует его!

— А я тебя, стало быть, не берегу? — с улыбкой отозвался муж.

Гуйнян шутливо метнула на него взгляд:

— Сравнил тоже! Я просто завидую. Будь то девочка или гэ'эр, разве не счастье? Сосед-уксусник дочек ни во что не ставит, другие гэ'эров презирают... Эх, кабы я родить могла, мне бы хоть кто был за милую душу!

— Это я перед тобой виноват...

— Полно тебе! — перебила Гуйнян, жалея, что разбередила старую рану. — Кабы не ты тогда, я бы и вовсе костей не собрала. Давай-ка лучше ужинать. Попробуй сначала, на вид не то варёное, не то жареное, аж блестит всё от масла.

Муж усмехнулся:

— На мне, значит, испытываешь? Ладно, давай я вкушу, а уж коли дрянь — ты лапшу доедай.

Сколько лет прошло, а каждый разговор о детях сводился к тихой грусти. Сменив тему, муж зачерпнул палочками потроха и опустил в миску с лапшой, надеясь сбить возможный дурной запах. Но едва он проглотил первую порцию, как простая лапша преобразилась до неузнаваемости!

— Попробуй скорей! — выдохнул он с набитым ртом.

— Опять подшучиваешь? Не поддамся! — не поверила Гуйнян.

— Да правда тебе говорю, объедение! — Муж переложил кусочек в её пиалу. — Аромат-то какой!

Гуйнян повторила за мужем и замерла: во рту расплылся густой, пряный, невероятно аппетитный сок. Пресная лапша мгновенно преобразилась, пробуждая зверский аппетит. После ежедневной жидкой похлёбки это кушанье казалось настоящим пиром!

— И впрямь невероятно вкусно...

В итоге во всех трёх домах потроха под чистую умяли, даже густую подливку со дна соскребли — с маньтоу да лапшой она заходила на ура.

Кто бы мог подумать, что у молодого супруга из дома Ли столь искусные руки! В доме Сюй маленький Сюй Вэньбинь, дочистив пиалу, принялся канючить: «Бабушка, а завтра нам ещё такое принесут?»

Мужчины в доме тоже уставились на хозяйку: в семье Сюй кухней заправляла тётушка.

— Как знать... — задумчиво ответила тётушка Сюй. — Только примечается мне, будто соседский гэ'эр собирается торговлю этим кушаньем открыть. Вкус-то знатный, необычный. Сдаётся мне, пойдёт у них дело в гору!

В двух других домах рассуждали точно так же. Потроха съели, а душенька просила ещё! Но бегать к соседям с протянутой рукой не годилось. Пошевелив мозгами, соседи сообразили, что через пару дней у семьи Ли откроется своя лавка.

— Потроха-то дешёвые, да вот приправа... Учуял я сладость, а сахар ноне кусается.

— Да сколько там того сахара уйдет? Потроха-то за бесценок берут, себестоимость копеечная.

— Интересно, почем продавать станут?

Соседи поповидовали, да перекрестились: хорошо хоть Ли взялись за потроха, ничьих интересов не ущемили, ни с кем в переулке не конкурируют. Невестка Ма и вовсе обрадовалась:

— А ведь эти потрошка да к нашей лапше — милое дело! Всухомятку солоно, а с горячей лапшой да маньтоу — пальчики оближешь!

— И то правда!

Так все три семьи с нетерпением стали ждать открытия соседской торговли.

***

Тем временем на дворе Ли супруги закончили ужин, прибрали посуду и устроились на урок в «маленькой школе Чжоучжоу». Как водится, за час выучили два новых иероглифа и повторили пройденное. Вымывшись, они улеглись в постель и тихонько завели неспешную беседу перед сном.

— Сянгун, а почём продавать-то, как думаешь? — Ли Чжоучжоу сгибал пальцы, рассуждая с мужем: — Мясной пирожок-баоцзы стоит три медяка, с соевой пастой — тоже три, но у нас-то сахару уйдет много, а он дорогой. Пиала мясных вонтонов из десяти штук обходится в шесть медяков.

— А что если брать нашу большую поварскую поварёшку и продавать по семь медяков за черпак? — предложил Гу Чжао.

Поварёшка у них и впрямь внушительная: один черпак — и пол-пиалы полно. Не дешёво ли?

— Или по десять?

Чжоучжоу округлил глаза:

— Да ты что, сянгун, это же страсть как дорого! Я думал, медяков по пять за пиалу...

— Так считать нельзя. Потроха нынче почти даром отдают, да только завтра торговцы прознают про спрос и задерут цену. А ты посчитай дрова, приправы, да твой собственный труд — ты же весь день на ногах крутишься. Заоблачную цену ломят пусть другие, но и за бесценок отдавать грех.

Под нынешние большие глиняные пиалы двух таких черпаков аккурат хватит.

— А ну как мы потом постные блюда тушить начнём? — усомнился Чжоучжоу. — Овощи, тофу да сушёный тофу всё ж дороже потрохов выходят. Не выйдет ли, что постное дороже мясного встанет?

— Во-первых, — рассудительно отозвался Гу Чжао, — наши тушёные потрошка во всём уезде такие одни. Опасаться высокой цены не стоит. Да и не так уж она высока, не по лян серебра же за пиалу просим!

— Да кто же станет за такое целый лян отваливать! — рассмеялся Чжоучжоу, понимая, что муж опять шутит.

— Отчего же? Богатеи ради своего увлечения денег не считают, лишь бы в радость. Да ладно, бог с ними. Завтра, жёнушка, когда варить станешь, подметь, сколько черпаков с одного котла выходит.

— Ладно! Сделаем, как ты говоришь — будем брать поварёшкой. Значит, семь медяков за черпак? — переспросил Ли Чжоучжоу.

— Цена, пожалуй, немного занижена, — кивнул Гу Чжао, — но для нашего переулка задирать планку не стоит. Семь медяков — в самый раз.

В Гранатовом переулке жил простой люд, расходы на еду тут считали строго. За семь медяков покупатель получал больше половины пиалы сытных тушёных потрохов — вполне достаточно, чтобы добавить к домашней трапезе, заправить лапшу или съесть с пампушкой-маньтоу.

Расчёт верный, задел на будущее хороший.

В душе Чжоучжоу наступила ясность, и в нём зажёгся азарт. Он прикинул: завтра с утра надо первым делом купить потрохов, заскочить в столярную лавку заказать прилавок-стол, да заготовить дров. Затраты немалые, но на сей раз ни страха, ни сомнений в сердце не было — лишь легкое волнение да радостное предвкушение.

Чутьё подсказывало: торговля пойдёт на лад!

— Послезавтра у меня выходной, — молвил Гу Чжао. — В этот день и откроемся. Я буду дома, подсоблю, и ты в первый день не свалишься от усталости.

От этих слов на душе у Чжоучжоу стало ещё спокойнее, и он с готовностью согласился.

Обняв супруга за талию, Гу Чжао уже собирался смежить очи, как вдруг вспомнил:

— Для торговли потрохами понадобится много, а мясная лавка на западе уезда далеко. Тебе придётся с тяжестями туда-сюда бегать... Может, нам тележку заказать?

Чжоучжоу хотел было возразить, что и сам донесёт — сила есть.

— Жёнушка, миленький, я же не хочу, чтобы ты перетруждался~ — применил Гу Чжао свой главный козырь.

Едва услышав про «перетруждался», Чжоучжоу тотчас вспомнил давешние разговоры о деторождении. Скрывая вспыхнувший на щеках румянец, он тихонько пробормотал согласие.

— Одноколёсная тачка валкая, не дело это. Надо делать двуколёсную, — рассуждал Гу Чжао.

В деревне все пользовались одноколёсными тачками. Были ли в уезде двухколёсные ручные тележки, он толком не знал — наверное, находились, но в уме у него вырисовывалось нечто совсем иное. Сон окончательно слетел. Гу Чжао поднялся в темноте, намереваясь набросать чертёж.

Чжоучжоу тут же встал и зажёг масляную лампу. Услышав от мужа, что двухколёсная тележка выходит куда устойчивее и катить её легчае, он радостно устроился рядом, наблюдая, как сянгун выводит угольком на бумаге линии.

За этими хлопотами оба изрядно утомились. Вернувшись под одеяло, Гу Чжао чмокнул супруга в щеку, шепнул: «Спим», — и, обнявшись, они сладко заснули.

На следующее утро, пока Чжоучжоу хлопотал у очага, Гу Чжао оделся и ненадолго отлучился. Вернулся он быстро и с порога объявил:

— Я узнал у соседей: семье Ма их тележка в ближайшие дни не понадобится. Я договорился, Чжоучжоу, так что за потрохами да дровами пойдёшь с их тачкой. Заказ пока исполнят, пара дней пройдёт. А за услугу потом отнесём им плошку тушёнки.

— Вот и ладно, — с улыбкой отозвался Чжоучжоу.

На сердце у него стало тепло: он и не думал, что муж ни свет ни заря спозаранку побежал хлопотать ради него.

Позавтракав, Гу Чжао облачился в форменное платье академии, поцеловал жену и поспешил на занятия. Стоит лишь раз прийти аккурат к началу, как потом уже никак не заставишь себя выйти пораньше! Вот и сегодня: едва он успел опуститься за место и разложить кисти да тушь, как снаружи раздался колокольный звон.

Чжэн Хуэй нынче пылал энергией и вернулся к прежней оживлённой болтовне:

— И чего ты вечно снуёшь удушающим аллюром? Живи с нами в академии, и горя знать не будешь!

— А в академической постели меня ждёт тёплая жёнушка? — без зазрения совести фыркнул Гу Чжао. — Ты холостяк, бедняга, где тебе понять!

Чжэн Хуэй аж задохнулся от возмущения:

— Вообще-то я женат!

— И что с того? Ночевать-то всё равно приходится со вторым братом.

Янь Цзиньсинь, повторявший пройденное по книге, отрезал, даже не поднимая головы:

— У каждого своя кровать.

Тут прозвенел колокол, и все разошлись по местам.

Хоть Чжэн Хуэй и делал вид, будто раздосадован шуточками Гу Чжао, в душе он искренне радовался. Стоило им тогда объясниться начистоту, как груз с сердца свалился. Гу Чжао стал держаться с ним куда проще и естественнее, без прежней чинной сухости и чиновного обращения «брат Чжэн».

Куда душевнее!

Да и Янь Цзиньсинь, с которым они поначалу не сошлись характерами и то и дело сцеплялись, теперь проявлял заметную терпимость. Чжэн Хуэй со спокойной душой углубился в чтение, думая про себя: «Правильно я сделал, что поступил в официальную школу. Настоящих друзей обрёл».

В полдень, само собой, зашёл разговор о завтрашнем выходном.

Чжэн Хуэй потянулся и объявил, что завтра намеревается отдохнуть на широкую ногу — сходить в заведение да поесть от души. Он предложил угостить Гу Чжао и Янь Цзиньсиня в ресторане:

— Скажу я вам, в Павильоне «Золото и яшма» подают изумительную рыбу-хризантему! Кисло-сладкая, а саму тушку нарезают да жарят так, точно пышная хризантема распустилась! Сколько живём в уезде, всё только слухи слышал, а зайти так и не сподобился. Что скажете, братья, сходим завтра втроём, опробуем блюдо да отведаем их османтусового вина?

— Не пойду, — отрезал Янь Цзиньсинь.

— Я вас за братьев считаю, так что не вздумай мне тут про нежеланные подачки затягивать! — насупился Чжэн Хуэй.

— Мне нужно повторять уроки.

Чжэн Хуэй перевёл взгляд на Гу Чжао, рассчитывая, что если тот согласится, они вдвоём уж уломают Янь Цзиньсиня. Но Гу Чжао лишь весело замахал руками:

— Я тоже пас. Завтра дела, и вовсе не для отговорки говорю: мой Чжоучжоу открывает торговлю, собирается зарабатывать мне на жизнь! Я обязан быть дома на подхвате.

— Ты не идёшь, он не идёт... Одному-то каково? Скучища! — вздохнул Чжэн Хуэй. Видно, рыбы-хризантемы ему ещё долго не видать.

Всем хороши оба его товарища: честные, надёжные, благородные мужи. Да только один как заведённый твердит про своего фулана, а другой мыслит лишь книгами да учёбой.

Эх!

— А вы ведь у меня дома ещё ни разу не были? Если не брезгуете, приходите завтра в гости, — предложил Гу Чжао, вовсю вынашивая мысль заманить подмогу: завтра работы будет невпроворот, лишние руки не помешают.

Чжэн Хуэй у них за зазывалу сойдёт — парень бойкий, общительный. А у Янь Цзиньсиня косая сажень в плечах, сразу видно: работящий да надежный человек.

Гу Чжао со всей искренностью приглашал братьев — дружба дружбой, а от помощи не отказываются!

— От моего дома до книжной лавки и четверти часа ходу нет.

Янь Цзиньсинь, уже готовый произнести вежливый отказ, замялся. Гу Чжао тут же подлил масла в огонь:

— Мы с братом Чжэн прошлый раз заглядывали, там как раз из столицы новые книги привезли. Покупать не обязательно, хоть полистаем.

— Что ж, тогда завтра приду с визитом, — кивнул Янь Цзиньсинь.

Чжэн Хуэй только рот открыл от изумления.

Гу Чжао перевёл взгляд на него. Чжэн Хуэй махнул рукой и легко согласился:

— Да без разницы, чем угощаться, лишь бы в академии не торчать. Тут тоска смертная, а так хоть прогуляемся.

На том и порешили: завтра с самого утра Чжэн Хуэй и Янь Цзиньсинь отправятся в дом Ли.

— Придёте в Гранатовый переулок, спросите, где двор семьи Ли, вам любой укажет, — напутствовал Гу Чжао.

Всякий раз, когда Гу Чжао открыто говорил «двор семьи Ли» и называл себя членом этой семьи, Чжэн Хуэй испытывал сложные чувства. Он искренне не понимал, как Гу Чжао удаётся говорить об этом столь прямо и просто, неужели на душе у того ни капли стыда? Неужто не боится, что за спиной его прозовут бесхребетным слизняком, живущим за счёт гэ'эра?

Сам Чжэн Хуэй женился на побочной дочери главы округа. Старшие в его роду без конца твердили, какую замечательную партию отхватил их первенец, наказывая беречь жену, ведь дочке самого главы округа диковинно и тяжело жить в их семье. Да и городские дядьки с уважением прицокивали: мол, повезло Чжэнам с роднёй.

Каждый комплимент в глазах Чжэн Хуэя отдавал едкой насмешкой: родные будто припоминали, как их семья примазалась к главе округа. Даже когда он сдал экзамены на сюцая, в доме выставили это не заслугой его многолетнего прилежания, а благодеянием тестя, подарившего ему такую жену.

Женился-то он семь лет назад! Отчего же не сдал первые два раза? Отчего сподобился только нынче? Выходит, двадцать лет зубрежки коту под хвост, а весь его успех — лишь протекция родичей жены? Как тут душе не закипеть от обиды!

Поступив в окружную академию, он услышал от родителей настоятельный совет: пусть, мол, супруга поедет с тобой, снимете дворик поблизости, и она со слугами станет ухаживать за тобой. Чжэн Хуэй воспротивился. Уж лучше тесниться в академическом общежитии — пусть неудобно и убого, зато никто над душой не стоит! А вот выбьется в цзюйжэни, что тогда скажут родичи? Неужто опять припишут все родне жены?

Из-за этой затаенной обиды он совсем охладел к супруге. Очутившись в академии словно в ином мире, где его никто не знал, он твердо решил молчать о домашних делах. Да вот беда — наткнулся на Гу Чжао! Этот зять-чжуйсюй мало того что при каждом удобном случае заводил речь о своем фулане, так еще и сиял при этом от гордости.

Чжэн Хуэй полагал, что сам терпит крайнее унижение, но тут объявился однокашник, вошедший мужем-зятем не просто в чужой дом, а к гэ'эру! Казалось бы, тот должен был клейма этого стыдиться, обходить тему семьи десятой дорогой и в академии о доме ни гу-гу. Откуда же в Гу Чжао такая непостижимая открытость?

«Что есть, того не отнимешь: молчи не молчи, а я все равно пришел зятем в семью Ли. А почему говорю о нем? Да потому что мне это в радость! Мой Чжоучжоу такой замечательный, что одно воспоминание о нем поднимает настроение. И потом, какое мне дело до чужих суждений? Не чужие же люди меня кормят, платят за учебу, шьют мне одежду и согревают лаской...»

Законный муж и супруг — с чего вдруг стыдливо прятать глаза? — отрезал Гу Чжао с полной убежденностью. Разумеется, о том, что происходит за закрытыми дверями спальни, он умалчивал.

Гу Чжао снова напрочь перевернул его представления о жизни. Поразмыслив, Чжэн Хуэй признал, что приятель абсолютно прав. Ночью он до того ворочался с боку на бок, что разбудил Янь Цзиньсиня. Тот недовольно буркнул, спрашивая, в чем дело, и Чжэн Хуэй, сев на кровати, выложил все свои смутные думы.

— Брат Чжао обладает широкой душой и твердой волей, не всякому смертному такое дано, — похвалил друга Янь Цзиньсинь и тут же отвернулся. Хоть завтра и выходной, ему еще предстояло заглянуть в книжную лавку, а затем к семье Ли, так что требовалось выспаться.

Чжэн Хуэй лишь пробормотал себе под нос:

— И то правда... Я слишком пекусь о чужих толках. Куда мне до легкости брата Чжао! А еще мнил себя выше мирской суеты и славы. Какое там «выше», коли сам когтями впился в эту гордыню и прячу семейные дела, будто ворованное...

***

Поутру, едва Ли Чжоучжоу перемыл посуду после завтрака, скрипнули воротца. Невестка Ма собственной персоной прикатила тележку, а заодно вернула чистехонько вымытую миску, в которой вчера Чжоучжоу приносил тушеные потрошка на пробу.

— Тележка нам эти дни без надобности, так что бери, не стесняйся, — молвила она, подавая миску. И тут же с улыбкой добавила: — Я-то вчера конфузилась! Как услыхала, что это потроха, даже прикоснуться побоялась. А мой-то вкусил, да как начнет нахваливать! Тогда уж и я попробовала... Ох и вкусно же, слов нет!

Чжоучжоу принял миску. Слышать похвалу было приятно, но первым делом он поблагодарил соседку за выручку с тележкой:

— Не обессудь, невестка, мы ведь люди деревенские, отродясь не слыхивали, чтоб за вывоз ночных нечистот плату брали. А нынче перебрались в город: сянгуну за учебу платить надо, за аренду двора, за кисти да бумагу... Траты огроменные! Вот и размыслил я открыть маленькое дело, чтоб хоть какую-то копейку в дом приносить.

— И то правда! На ученого человека денег не напасешься, — сочувственно закивала невестка Ма. — Я ж сказывала: деверь мой тоже грамоте учится. Ходит в деревенскую школу, так одна плата учителю — два ляня в год! А добавь сюда бумагу с тушью да подарки наставнику по праздникам... Разорение одно! Благо у нас в семье всего один такой грамотей, иначе хоть по миру иди.

Расспрашивать дальше Чжоучжоу посчитал нескромным, лишь улыбнулся и перевел разговор. Потолковав еще пару минут, соседка отбыла восвояси.

Мясник как раз грохнул на прилавок тушу тучной свиньи, и к лавке выстроилась небольшая очередь.

— Лао Чжу! Навешай-ка мне цзинь хорошего сала, чтоб жир вытопить, да цзинь грудинки с прослойкой!

Лавка его так и звалась — «Мясо Чжу», а сам хозяин носил фамилию Чжу. Само провидение велело ему торговать свининой!

Тяжелый топор-секач с бритвенно-острым лезвием мелькал в широкой ладони хозяина Чжу с удивительной ловкостью: взмах, второй — и два точных куска готовы. Покупатель даже взвешивать подмастерью не дал, сгреб мясо в корзину и хохотнул:

— У Лао Чжу глаз — что весы! Сколько лет беру, ни разу не обвесил, всегда с походом отрубит. Ну, бывай!

Постоянные покупатели доверяли ему без оглядки. Если же кто придирчивый отмалчивался, подмастерье раскладывал товар по чашам весов, и стрелка всегда вставала тютелька в тютельку.

— Учитель, когда ж и я так научусь? — вздохнул парнишка-подмастерье.

— Лет семь-восемь помашешь секачом — само придет, — отрезал мясник.

Тут хозяин Чжу заприметил дюжего человека, катившего к лавке тележку. «Эка! Не тот ли это молодец, что вчера потроха забирал?» С полведра потрохов для одной семьи — прорва, за день не сглодать. «Неужто нынче за настоящим мясом пожаловал?» — промелькнуло в голове у мясника. Присмотрелся он: рослый, статный, одет без роскоши, но чисто и опрятно. Может, закупщик из постоялого двора или харчевни? Вчера на разведку приходил?

Ли Чжоучжоу поставил тачку у края дороги и подошел к стойке:

— Хозяин, я за потрохами.

Лао Чжу опешил:

— Память меня не подводит, вчера ты унес добрую половину бадьи. Неужто умяли уже? — Ему и впрямь до смерти стало любопытно, кто ж это в таких количествах требуху лопает.

— Не стану таиться, хозяин, — откликнулся Чжоучжоу. — Есть у нас особый способ потрошка готовить. Раньше мы в деревне жили, а нынче в город подались. Муж у меня в учениках ходит, нужды да траты великие, вот я и решил открывать лавку. Похоже, за потрохами придется ходить к вам изо дня в день. Вчера вы с меня слишком мало взяли, так что нынче посчитайте как следует, без уступок.

Хозяин Чжу аж рот разинул, выпалив невпопад:

— Так ты... гэ'эр?!

— Гэ'эр, — ровно кивнул Чжоучжоу.

Мясник потерял дар речи. За долгие годы у корыта он каких только покупателей не видывал, но столь подобного мужчине гэ'эра встречал впервые. Теперь понятно, отчего муж легко отпустил его торговлей промышлять!

Натешившись праздным любопытством, Лао Чжу переварил сказанное: «Торговать потрохами? Неужто это месиво кто-то покупать станет? Не прогорит ли?» На душу мясника снизошла жалость: бедняга! С такой-то внешностью, да еще муж-книжник на шее... Вот и крутится, выбиваясь из сил. На хорошее дело капитала нет, вот и приходится всякой дрянью перебиваться. Эх, доля горькая!

— Да побойся бога, сколько я с тебя за эти потроха драть стану? Назову цену выше — так совесть зазря погублю, — буркнул Чжу.

— Вчерашние десять медяков за бадью — цена почти даровая, — стал терпеливо разъяснять Чжоучжоу. — Я ведь дело затеваю. Как пойдут прибыли, а вы поймете, что отдавали сырье за бесценок, на сердце обида ляжет. Потолкуем наново!

«До чего ж простодушный деревенский мужик!» — усмехнулся про себя мясник. Жалость мешалась с иронией: виданное ли дело — бояться, что мясник с потрохов в убытке останется! Да их в обычные дни собакам выкидывают, ни один богач псу своему такого сора не давит.

— Хорош попусту языком чесать! — отрезал Лао Чжу, хлопнув ладонью по стойке. — Сказано: десять медяков за бадью — и точка! Весь переулок знает: старик Чжу слов на ветер не бросает и мошенничеством не промышляет. Мое слово тверже гранита. Пойдет у тебя торговля — твоя удача. А прогоришь да выкинешь все на свалку — ко мне не прибегай, обратно медяков не требуй!

Чжоучжоу замялся:

— Да мой сянгун говорил...

— Перестань сянгуном тыкать! Брать будешь или нет? — нетерпеливо перебил мясник. Медяками ему тут глаза мозолят! Ни разу в жизни не встречал покупателя, который жалобился бы на слишком низкую цену. — Сколько вешать?

Чжоучжоу решил пока не спорить — дома посоветуется с мужем.

— Буду брать. Нынче давай одну бадью. Завтра опять приду. Хозяин, сможешь для меня всю требуху придерживать? Сколько у тебя за день выходит?

— Аккурат две бадьи. Все тебе отпишу, никому больше не отдам.

Прослышав, что пред ним гэ'эр, хозяин Чжу отвесил подмастерью легкого пинка, велев помочь перелить требуху в деревянное ведро Чжоучжоу и уложить тару на тележку. Чжоучжоу расплатился, искренне отблагодарил мясника и, поднажав на поручни, покатил тачку прочь.

— Учитель, — подал голос подмастерье, — неужто и впрямь кто-то требуху ест? Она ж вонючая до невозможности!

«И не говори!» — ухмыльнулся про себя хозяин Чжу. Он был свято уверен: побьется гэ'эр пару дней, прогорит дотла и сам дорогу сюда забудет.

И ведь надо же такое выдумать: разбогатею, мол, а вы в убытке останетесь — обидно будет! Смех да и только!

***

Вернувшись домой, Ли Чжоучжоу отнес потроха на кухню и прикрыл бадью деревянной крышкой. Захватив чертежи, что набросал вчера муж, он отправился заказывать тележку и стол. Заодно нужно было прикупить дров (продавец пообещал при постоянном заказе возить их прямо к дому), а еще пряностей, колотого сахара, соевого соуса и вина — без этого хорошей заправки не сваришь.

В столярной лавке Чжоучжоу объяснил подмастерью, что хочет заказать двухколесную тележку, и развернул перед ним рисунок.

— Двухколесная тележка — дело нехитрое, у нас в округе такие часто заказывают, — фыркнул подмастерье, даже не глянув на бумагу. — Мастер и без чертежей сработает. Не из глуши же вы подались, где кроме одноколесной тачки ничего в жизни не видывали!

Парнишка про себя оглядел посетителя с нескрываемым пренебрежением:

«Ишь, деревенщина! Двухколесной телеги не застал, каракули какие-то сует...»

Чжоучжоу уловил в его тоне высокомерие, но обижаться не стал. Муж нарисовал этот чертеж лишь потому, что беспокоился о нем, желая облегчить ему тяжелую работу. Это было проявлением заботы, и Чжоучжоу дорожил им.

— Дай-ка я взгляну, — к стойке подошел сам мастер-столяр. Взяв рисунок, он пригляделся. Набросано было коряво, но суть схвачена верно. — Хм... Два колеса спереди, а под ручками сзади — деревянные подпорки-ножки. А ведь толково! Поставил — она и стоит, не надо постоянно на весу держать. Поудобнее будет, чем те, что мы прежде ладили.

Подмастерье только глазами хлопал: и что тут такого хорошего? Ему-то чертеж показался глупостью.

— Мой сянгун тоже говорил, что так удобнее, — просиял Чжоучжоу и принялся показывать руками: — А еще мне бы два деревянных ящика, высотой с локоть, аккурат во всю длину тележки.

Гу Чжао предупреждал: если поставить круглые ведра прямо на доски, они будут качаться от тряски и легко перевернутся. Длинные ящики — совсем другое дело.

— Ладно, все понял, — закивал столяр. — Тележка с ящиками будет готова через два дня, а стол аккурат сегодня после полудня привезем. Напиши адрес.

Расплачиваясь, Чжоучжоу заметил, что мастер скинул двадцать медяков — считай, один ящик даром отдал.

— Сянгун твой здорово придумал, — похвалил столяр. — Упоры снизу — и поставить можно, и дух перевести. Я теперь и другим такие телеги ладить стану, так что держи скидку.

Чжоучжоу тепло поблагодарил мастера. На душе у него было светло: все-таки какой же у него умный и заботливый муж!

Справив все дела, Чжоучжоу повернул к дому. День перевалил за полдень. Тратиться на еду в харчевне он не стал — решил перекусить дома чем бог послал. Не успел он переступить порог, как пришла тётушка Сюй: вернула вчерашнюю миску, а в придачу принесла два пышных пирожка — один с мясом, другой со сладкой пастой из красной фасоли. Прослышав, что Чжоучжоу завтра открывает торговлю, она от души всплеснула руками:

— Мы вчера твои потрошки попробовали, так наш Сяо Вэнь до сих пор успокоиться не может! До того вкусно, что снова просит. Я уж испугалась, не станет ли это разовой усладой, а ты, оказывается, дело затеваешь! Вот и ладно, живем-то рядышком, всегда прикупить сможем.

— Я после полудня стану еще одну варку пробовать, — тут же отозвался Чжоучжоу. — Обязательно разнесу соседям по мисочке, оцените, так ли вышло, как вчера.

Услыхав, что после обеда снова перепадет дарового угощения, тётушка Сюй просияла, но задерживаться не стала. Дело тонкое, кулинарный секрет — нечего над душой стоять да в чужие кастрюли заглядывать.

Целая бадья потрохов после промывки, чистки от грязи и отжима кровяной воды усохла до доброй половины. Как раз на один большой чугунный котел! Чжоучжоу даже слегка пожалел, что посулил мяснику забирать по две бадьи в день: а ну как и одну-то сбыть не удастся? Погнался за дешевизной — десять медяков за бадью! — позарился на легкий куш.

Эту бадью он снова решил варить в два приема. Все делал строго по науке мужа: закладывал требуху по очереди, а готовые куски нарезал и оставлял пропитываться в пряном отваре — одну часть подольше, другую поменьше.

На этот раз Чжоучжоу обошел всю улочку, не обойдя ни один дом. Прикинул: если черпать большой поварешкой, как учил Гу Чжао, из одного котла выходит ровно пятнадцать порций. По семь медяков за черпак — выходит сто пять медяков с котла! Сырье обошлось в десять медяков, четвертушка сахарной головки, горсть пряностей, дрова да винная заправка — еще тридцать пять медяков. Итого издержек — сорок пять медяков. Сто пять минус сорок пять... чистого дохода останется целых шестьдесят медяков!

Чжоучжоу считал медленно, сгибая пальцы. Если продавать в день хотя бы по котлу, то за месяц набежит... один лянь и восемьсот медяков! Глаза его вспыхнули. За год эта малая торговля принесет столько же, сколько весь их деревенский урожай!

Мечтать о двух котлах в день он пока опасался — рассчитывал по минимуму, на один, но и от этой цифры на душе становилось тепло и надежно. Хлеб да крупа у них свои, из деревни шлют, покупать не надо, стало быть, и откладывать удастся куда больше.

Ежемесячные траты они уже прикидывали — около восьмисот медяков. Конечно, если сянгуну понадобятся дорогие книги, уйдет больше, но даже так за год можно накопить от восьми до девяти ляней серебра! До чего же хорошо!

***

К вечеру, когда Гу Чжао возвращался с занятий, у самого въезда в переулок он нагнал работника с тележкой, доверху груженной новыми досками и точеными ножками. Оказалось — доставщики из столярной лавки. Гу Чжао подсобил парню докатить груз до дома.

Во дворе работник спросил, куда сгружать.

— Сюда, — Гу Чжао указал на пристройку под лавку, прямо у самого входа.

Собрали стол, расставили скамьи, расплатились с доставщиком — и сели ужинать.

За едой Чжоучжоу рассказал о разговоре с мясником и поделился своими расчетами. Гу Чжао, выслушав, качнул головой:

— Слишком дешево берешь. Если мясник со временем поднимет цену еще на десять медяков, себестоимость подскочит до пятидесяти пяти. Труда уйдет море, а навар — с гулькин нос. Может, назначим по восемь медяков за чашу? И цифра счастливая — к богатству!

— Сянгун, я работы не боюсь, в торговле без этого никак, — возразил Чжоучжоу. Набавлять целый медяк казалось ему лишним. — Погляди на нашу улицу: сдобные булки да паровые пампушки расходятся мигом, потому что дешёвые. Сын с невесткой тётушки Сюй спины не разгибают с утра до ночи — один тесто месит, другая начинку крутит. За день они чистыми наваривают чуток побольше нашего, а мороки у них вдвое! У меня-то работа куда легче. Даже если бадья подорожает на десять медяков, прибыль все равно останется.

Гу Чжао спорить не стал — коль уж Чжоучжоу рассудил, спорить бессмысленно.

— Твоя правда, женушка. Я-то всё о легкой наживе пекусь, мол, блюдо редкое, можно и подзадрать цену. А для простого люда один медяк — ощутимая разница. Кабы задрали, заходили бы реже.

Семь или восемь — казалось бы, пустяк! А соседский люд лишнюю монету пять раз в кулаке повертит, прежде чем отдать. Вот в столице и десятка за счастье показалась бы, да мы-то не в столице.

— Я же знаю, что ты о моей спине печешься, — с нежной улыбкой молвил Чжоучжоу.

Гу Чжао просиял, и ему тут же захотелось обнять мужа, уткнуться носом в плечо и немного поласкаться.

***

Сегодняшнее угощение Чжоучжоу отмерял понемногу. Трое вчерашних счастливчиков, едва миска с тушеными потрошками появлялась на столе, тут же хватались за палочки, забросив собственные стряпанные блюда. Те же, кому угощение перепало впервые, поначалу морщились, сомневались и брезгливо воротили нос... но, решившись на один укус, замирали от изумления! Хвалили на все лады, а подчистив тарелки досуха, с трудом удерживали себя, чтобы не побежать к Ли со стуком в ворота: «Есть ли еще? Отдайте за любые деньги!»

В больших семьях миска опустела в мгновение ока — только вкус успели почувствовать! После такого лакомства домашняя стряпня казалась пресной травой, пища в горло не лезла.

— Да когда же эта лавка Ли наконец откроется? — допытывались домочадцы.

Трое соседей уже знали ответ. Тётушка Сюй охотно поясняла:

— Завтра с утра и откроется! Только ведать не ведаю, почем продавать станет. Кушанье-то диковинное, редкое. И до чего же вкусное! Раз мясо — дешево не отдадут.

— Коли по десять медяков за чашу заломит, раз в несколько дней позволить себе можно, — рассуждали в переулке.

— Десять медяков за требуху?! — буркнул торговец уксусом из семьи Чжан.

Его женушка, госпожа Чжоу, тут же поднизила его насмешкой:

— Ишь ты, запривередничал! А кто только что больше всех из миски выгреб? Что-то ты не воротил нос, когда за обе щеки уплетал! Чтобы из свиных потрохов такую сладость сотворить, приправ куча нужна, да еще и сахар ощущается. А сахар-то нонче в какую цену! Так что меньше восьми-девяти медяков за чашу они точно не спросят, а то и все десять заломят.

http://bllate.org/book/15349/1428387