Готовый перевод The Grand Secretary Who Married Into His Husband's Family / Первый советник: Зять в доме своего мужа: Глава 47

Гу Чжао всё-таки окликнул уходившего Чжэн Хуэя.

Стоило отдать должное строгим правилам академии: ученикам категорически запрещалось устраивать суматоху и бегать по территории. Как бы ты ни спешил, дозволялось лишь ускорить шаг — со всех ног нестись по дворам считалось верхним неприличием для образованного человека. Хочешь побегать — ступай на спортивный плац.

Так или иначе, Гу Чжао успел перехватить устремившегося было прочь Чжэн Хуэя. Нагнав его в несколько быстрых шагов, он со всей искренностью произнёс:

— Брат Чжэн, мы знакомы не первый день, и я привык звать тебя другом. Даже если нам не судьба остаться близкими товарищами и придётся стать простыми однокашниками, нам стоит расставить все точки над «i». Неужели ты и впрямь решишь порвать нашу дружбу из-за какой-то повестушки?

Гу Чжао прямо взглянул на приятеля и добавил:

— За этим ведь кроется нечто большее, верно? Если захочешь выговориться, я готов выслушать. Если же предпочтёшь промолчать и отречься от меня — что ж, воля твоя.

Чжэн Хуэй заметно заколебался, откровения явно давались ему с трудом. Гу Чжао не стал давить и мягко продолжил:

— На самом деле мне не следовало так резко хулить то, что тебе по душе. Пусть я и не разделяю идей той книжонки, но ты мой друг, и тебе эта история дорога. Мне стоило проявить больше уважения и чуткости.

С этими словами Гу Чжао глубоко поклонился, сложив руки в уважительном жесте.

Чжэн Хуэй тут же смутился и всплеснул руками:

— Да что ты делаешь! Это же всё мои личные тараканы, ты-то тут при чём? С какой стати тебе перед мной извиняться!

— Ну как же, я ведь задел твои чувства к любимой книжке, — уловив потепление в голосе товарища, Гу Чжао понял, что лёд тронулся. Он тут же ухватился за удачный момент и с лукавой ухмылкой поддел его: — Ну так что, брат Чжэн, всё ещё дуешься на меня? И впрямь разрыв?

— Кто вообще говорил про разрыв? — буркнул Чжэн Хуэй, отводя взгляд. — Я же не трёхлетний ребёнок, чтобы из-за подобной ерунды устраивать сцены!

«Да не особо-то и отличается...» — про себя хмыкнул Гу Чжао, но, заметив, что Чжэн Хуэй вот-вот снова вспыхнет, поспешно перевёл тему:

— Пошли-пошли лучше в столовую, а не то всё самое вкусное расхватают! Брат Янь вон уже совсем заждался.

В нескольких шагах от них стоял Янь Цзиньсинь, заложив руки за спину. Услышав своё имя, он неторопливо подошёл и с привычно строгим видом обратился к Чжэн Хуэю:

— Настоящему мужу не пристало вести себя подобием капризной девицы. Брат Чжао младше нас с тобой на несколько лет, однако душой великодушен и прям, как никто другой.

— Вторым братом хвалён, да не перехвален, — со смешком откликнулся Гу Чжао и тут же потянул их за собой: — Ну всё, идёмте! Все разговоры — за обедом.

Троица отправилась в столовую. Набрав еды, они уселись за свободный стол.

Чжэн Хуэй едва притронулся к блюдам — мысли явно уносили его далеко отсюда. Видя его состояние, Янь Цзиньсинь заговорил первым:

— Дома меня тоже ждёт фулан. В своё время наша семья перебивалась с хлеба на воду, к девятнадцати годам я всё ещё оставался холостяком, а ведь подготовка к государственным экзаменам требует немалых средств. Родители изнывали от тревоги и в итоге решили взять в дом фулана — надеялись, что дополнительная пара рук облегчит жизнь семье. Признаться честно, когда вчера брат Чжао произнёс те слова, мне стало невыносимо стыдно. И пусть я ни за что не опустился бы до предательства своего фулана, в глубине души я все эти годы втайне стыдился такого брака, считая его запятнавшим моё достоинство. Слова брата Чжао стали для меня суровым, но необходимым протрезвлением.

Закончив свою мысль, Янь Цзиньсинь скуп на слова умолк.

Настоящий муж, добившись успеха и славы, не смеет гнушаться супругом, делившим с ним дни нищеты. Такое поведение недушевно и недостойно благородного мужа.

Чжэн Хуэй медленно отложил палочки, взгляд его стал предельно серьёзным:

— На самом деле у меня всё складывалось похожим образом... Вчерашняя речь брата Чжао задела меня не потому, что я разозлился на него. Я разозлился на самого себя.

Он перевёл взгляд с Гу Чжао на Янь Цзиньсиня.

Гу Чжао со вздохом отложил палочки. М-да, у них тут, похоже, собрался настоящий клуб душевных откровений.

— Я хочу доверить вам одну тайну и прошу вас обоих сохранить её в строжайшем секрете, — тихим голосом произнёс Чжэн Хуэй.

Гу Чжао кивнул, пообещав молчать. Не успел он и глазом моргнуть, как Янь Цзиньсинь приложил руку к груди и с каменным лицом произнёс страшную клятву, поставив на кон всю свою будущую чиновничью карьеру.

Гу Чжао аж дар речи потерял.

— Кажется, мой простой кивок выглядел чересчур легкомысленно? — почесал затылок Гу Чжао. — Может, мне тоже клятвой закрепить?

Он уже собрался воздеть руку, но Чжэн Хуэй остановил его:

— Перестаньте. Я и так верю вам обоим. История эта не настолько роковая, чтобы брат Янь рисковал ради неё своим будущим на экзаменах.

— Держишь слово — так чего бояться? — твёрдо отрезал Янь Цзиньсинь.

Чжэн Хуэй глубоко вздохнул и выдохнул:

— Моя жена... побочная дочь главы нашего округа.

«Ого-го! Вот это сплетня!» — Гу Чжао едва удерживал брови, стремившиеся взлететь к самому лбу.

Даже у Янь Цзиньсиня сдвинулись брови на переносице. Чжэн Хуэй порывался продолжить, но Янь Цзиньсинь жестом остановил его:

— Здесь не место для подобных откровений. Сначала доедим, а после найдём укромный уголок.

— Точно-точно! Сначала еда, а разговоры потом, а то у меня каша остынет, — горячо поддержал Гу Чжао. Он только за: надо быстрее умять обед, чтобы во всех подробностях выведать у товарища подробности этой драмы!

Гу Чжао и Янь Цзиньсинь уплетали за обе щеки. Один сохранял безупречную осанку, второй ел с непринуждённой лёгкостью, будто открывшаяся тайна была ничем не важнее обычной трапезы. Это невольно помогло Чжэн Хуэю сбросить сковывавшее его напряжение.

Опорожнив миски, троица отправилась прогуляться на спортивный плац.

Место выбрали неслучайно: во-первых, совсем рядом со столовой, а во-вторых, кроме уроков стрельбы из лука ученики здесь практически не появлялись — пустой унылый пустырь никого не привлекал. Куда большей популярностью пользовался расположенный напротив кабинет для игры на цине, куда школяры любили сбегаться ради поэтических заучиваний на лоне изысканной атмосферы.

— Торговлей лекарственными снадобьями у нас в роду начал заниматься ещё мой прадед, — неспешно заговорил Чжэн Хуэй, шагая по плацу.

Семья Чжэн происходила из городка Пинъань. Когда прадед Чжэн закладывал основы своего дела, династия Дали как раз вела затяжную войну с предыдущей династией, хотя та уже клонилась к упадку. Покоряя дальние дороги, прадедушка сошёлся со множеством умелых людей. Благодаря этим связям его сын — дед Чжэн Хуэя — сумел поступить в ученики к знаменитому врачевателю и перенял у него высочайшее медицинское искусство.

— Дедушка отличался острым умом и схватывал всё на лету. Учитель души в нём не чаял, хвалил за редкий дар к целительству и передал ему всё своё мастерство до последней капли. Со временем прадед оставил странствия, обосновался в городке, открыл собственную аптечную лавку, и дела их быстро пошли в гору.

Хотя содержать аптеку считалось купеческим делом, лекари вытаскивали людей с того света, а потому пользовались особым почтением. Семью Чжэн в Пинъань знали как благочестивых и щедрых благодетелей. И если бы не один роковой случай, семье и в голову не пришло бы толкать детей на тернистый путь государственных экзаменов.

— В один из годов императорский двор направил войска на подавление разбойничьего бунта всего в двадцати ли от нашего городка. Молодой военачальник получил серьёзные ранения, и, прослышав о мастерстве моего деда, его приставили лечить офицера.

— Не вытащил? — осторожно предположил Гу Чжао.

— Жизнь-то он ему спас, — со спокойным, но горьким видом ответил Чжэн Хуэй. — А вот руку уберечь не сумел — она осталась покалеченной.

Сердце Гу Чжао ёкнуло. «Неужели...»

— Тот офицер в ярости перебил деду руку, а нашу лавку и вывеску разнёс в щепки, — договорил Чжэн Хуэй.

Так Гу Чжао и думал.

— Руку дедушке потом, конечно, вправили и вылечили, но сам тот кошмар до смерти напугал и прадеда, и деда, и моего отца, — вздохнул Чжэн Хуэй.

Всякий раз, когда юный Чжэн Хуэй упрямился, не желая зубрить каноны и мечтая стать лекарем, отец пересказывал ему эту историю. Отцу тогда исполнилось всего тринадцать. Он до сих пор с ужасом вспоминал, как свирепый офицер восседал на коне, а холодное остриё его клинка замерло в капле от его лица — и только бабушка, бросившись наперерез, закрыла собой ребёнка.

После той беды прадед слёг и больше не поднялся. Промучившись несколько лет, он предсмертной хваткой сжал руку сына. Он не вымолвил ни слова, но дед и без речей всё понял.

Отец Чжэн Хуэя к тому моменту уже вышел из возраста, когда начинают грамоту, да и сословие купеческое висело на нём мёртвым грузом. А потому семья Чжэн возложила все свои упования на следующее поколение — на внуков.

— Мой старший брат, Чжэн Яо, получил звание сюцая лишь в двадцать шесть лет. Поняв, что дальнейшие государственные экзамены ему не под силу, семья раскошелилась на четыреста лянов серебра и купила ему звание цзяньшэна.

— Покупной цзяньшэн? — уточнил Гу Чжао.

— Посидев полгода в стенах Академии Гоцзыцзянь, ты получаешь право на чиновничью должность, — пояснил Чжэн Хуэй. — Только вот в отличие от настоящих цзиньши, прошедших весь путь экзаменов, к таким относились с презрением и насмешкой. Семье пришлось выложить кучу денег на взятки и подарки, чтобы пристроить брата. Сейчас он служит мелким чиновником девятого ранга в округе Цюйлян.

Округ Цюйлян соседствовал с их округом Нинпин, входя в состав той же области Ваньнань.

— Вот брат и выхлопотал мне этот брак, желая подольститься к высокому начальству, — с горькой ухмылкой подытожил Чжэн Хуэй. — А если послушать людские речи — так наша купеческая семейка Чжэн ещё и благодарить должна за то, что урвала побочную дочь самого главы округа.

И ведь действительно, как ни крути...

В нынешние времена сословные порядки и законность стояли превыше всего, а разделение на законнорожденных и побочных детей соблюдалось с неукоснительной строгостью. Если бы речь шла о законной дочери уездного судьи или главы округа, торговцам лекарствами вроде семьи Чжэн путь к её руке был бы заказан навсегда. На все девяносто девять процентов из ста.

Оставшийся один процент припадал разве что на случай, если бы у главы округа внезапно помутился разум, или его избалованная дочь до беспамятства влюбилась в Чжэн Хуэя и вознамерилась выйти за него вопреки всему. Шанс мизерный.

Но побочные дочери — совсем иное дело. При законах прошлой династии рождённые от наложниц дочери и гэ'эры и вовсе приравнивались к слугам: первая жена могла пороть и калечить их по своему усмотрению, и за продажу такого дитяти ей ничего не грозило. При династии Дали этот варварский закон отменили, запретив продавать побочных детей, однако их статус в обществе всё равно оставался низким.

И чем знатнее родовитый клан, тем непреодолимее пролегала пропасть между законными и побочными отпрысками.

Побочная дочь чиновника седьмого ранга в глазах именитых дворянских семей смотрелась не лучше соринки под ногами. Однако для второго законного сына из разбогатевшего купеческого рода Чжэн такой брак почитался за величайшую милость и небывалый взлёт. Вот вам и реальное положение торговцев в обществе.

Чжэн Хуэй с малых лет отличался мечтательным, свободолюбивым нравом. Унаследовав дедовский талант к медицине, он страстно влёкся к врачеванию. Увы, его старший брат не блеснул умом, и семье пришлось в буквальном смысле купить ему ничтожный чин. Поэтому на смышлёного Чжэн Хуэя возложили гигантские надежды. Его природную тягу к целительству удушили на корню, силой заставив зубрить каноны для экзаменов.

В детстве, едва услышав про искалеченную руку деда, Чжэн Хуэй искренне закипал праведным гневом и рвался выбиться в люди, чтобы защитить близких. Но с годами эта история превратилась в дубину, которой его стегали всякий раз, когда он проявлял упрямство, отказывался зубрить трактаты или пытался заняться любимым делом.

Ему затыкали рот дедовской травмой, когда запрещали открывать медицинские фолианты.

Ею же оправдывали женитьбу на побочной дочери главы округа.

Ею же заставили поступить в государственную академию.

Когда одно и то же повторяют сотни раз, даже самый пылкий гнев выгорает дотла.

— Будь моя воля, — тихо произнёс Чжэн Хуэй, — я стал бы простым странствующим лекарем, спасал бы людские жизни и даром не нуждался ни в каких дочерях градоначальников. Какая разница, знатная она или простая крестьянка, если мила моему сердцу?

Восхищаясь тем романом, Чжэн Хуэй видел в нём вовсе не тщеславного бедного школяра, гонявшегося за богатством. Он видел мужчину, которому семья тоже навязала нежеланный брак, но тот нашёл в себе смелость вырваться на свободу ради настоящей любви. Он восхищался его искренней преданностью молодой госпоже, и самой девушкой, дерзнувшей сбросить оковы родительской воли ради любимого.

Гу Чжао выступил вперёд и отвесил Чжэн Хуэю глубокий, полнейший уважения поклон:

— Мой взгляд был поверхностным, брат Чжэн, прости меня за несправедливое суждение. И всё же, разреши высказать мысль начистоту. Ты всей душой стремился к свободе и возвышенным чувствам, но под давлением родных всё же покорился и ступил на путь экзаменов. Если уж тебе, мужчине, не хватило сил устоять перед семейным нажимом, то каково твоей супруге? Она родилась женщиной, да ещё и побочной дочерью. Она не выбирала своего происхождения и не могла выбрать, за кого выйти замуж. В нашем мире браки заключаются по указке свах и родителей. Взгляни на того книжного школяра: он погнался за своей «чистой любовью», а его законная жена осталась терпеть издевательства молодой госпожи и прозябать в горести до конца своих дней.

Вчерашние слова Гу Чжао оттого и повергли Чжэн Хуэя в столь глубокое смятение. Он и сам прекрасно понимал: его жена — такая же марионетка в чужих руках, лишённая права выбора, совсем как он сам. Но неужели ему предстоит проволочить так всю оставшуюся жизнь?

— Брат Чжао, а окажись ты на моём месте, как бы поступил? — удручённо спросил Чжэн Хуэй. — А если... если ты однажды встретишь ту, которую полюбишь всем сердцем?

— Моя единственная любовь — мой фулан, так что никаких «если» быть не может, — безо всяких колебаний отрезал Гу Чжао.

Но, глядя на понурого и растерянного товарища, он сбавил тон и серьёзно добавил:

— Скажу так: если у тебя нет сил пробить лбом устои этого мира, не ломай себе жизнь. Плыви по течению, но старайся устраивать всё так, чтобы самому жить в согласии с совестью. Скажи, брат Чжэн, а после свадьбы ты хотя бы пытался отбросить предубеждения против её побочного происхождения? Пробовал узнать, что она за человек?

Чжэн Хуэй, как ни крути, был настоящим учёным — исполненным гордости и воспитанным на древних канонах. Когда старший брат ради угодничества перед начальством сосватал ему побочную дочь чиновника, воспитанный в традициях строгой морали Чжэн Хуэй в душе глубоко презирал эту «дочь наложницы».

Не дожидаясь ответа, Гу Чжао продолжил:

— Если ты узнаешь её поближе и попытаешься поладить... Вдруг окажется, что вы совсем разные люди и любви между вами быть не может? Что ж, тогда вам останется хранить взаимное уважение. Относись к ней достойно и отдай должное её статусу хозяйки дома. Ну а если в будущем ты действительно встретишь свою единственную, как в тех романах... Что ж, за всё приходится платить. Захочешь броситься в омут страсти ради любимой — будь готов нести бремя позора, терпеть проклятия и презрение общества. Это будет твой выбор и твоя расплата.

А то ишь чего захотели: в книжонках школяры да барышни забирают себе всё счастье мира, а ни в чём не повинная законная жена проливает горькие слёзы на обочине чужого праздника!

— Так что, брат Чжэн, не стоит изводить себя бедами, которые ещё даже не маячат на горизонте, — подытожил Гу Чжао.

К чему навлекать на себя лишнюю тревогу раньше времени? В этом огромном море жизни немногим везёт так, как ему самому: переродившись в новом мире, он сразу встретил своего Чжоучжоу, сходу обретя любовь всей жизни.

А в здешней реальности всё упиралось в сословия, статус, уровень образования и строгие правила. Для такого женатого мужчины, как Чжэн Хуэй, из семьи со средним достатком, выбор казался широким лишь на словах. На деле же Чжэн Хуэй питал высокие притязания. Он мог сколько угодно рассуждать о «простой деревенской девушке», но попади он на деревенскую межу — и окажется, что ему с ней и двух слов не перемолвить.

В нынешние времена образованная, грамотная, начитанная и чистая душой девица могла появиться только в знатной и зажиточной семье. А если добавить сюда требования к красоте... Подобные образцы благородных девиц встречались разве что в любовных романах. Какая благовоспитанная барышня станет тайком встречаться с посторонним мужчиной, любуясь луной да декламируя стихи? Чушь собачья!

Даже случись такое чудо наяву, её родители скорее остригли бы дочери волосы и услали в монастырь, чем позволили бы ей стать наложницей или «равной женой». Ведь это осквернило бы честь всего рода!

Да и само понятие «равная жена» почиталось лишь у разбогатевшего нуворишеского сброда; родовитые дворянские кланы подобных названий даже не признавали.

— Посмотрим на вещи трезво, — продолжал Гу Чжао. — Допустим, мы сдадим всё с первой попытки, получим звание цзюйжэня, пройдём столичные экзамены и станем настоящими цзиньши. Даже если войдём в первую тройку и зачислимся в Академию Ханьлинь — а это вершина почёта для молодого учёного, — нам дадут всего лишь чин младшего седьмого ранга. А чтобы подняться выше без связей и покровителей... Брат Чжэн, вспомни хотя бы сановника Чу.

Сановник Чу, кумир всех выходцев из бедных крестьянских семей династии Дали, проделал путь от рядового академика Ханьлиня до чиновника второго ранга за долгие пятнадцать лет!

— У сановника Чу теперь есть право выбора, но у него, чай, уже и внуки подрастают? Представь: дослужишься ты лет эдак через двадцать до четвёртого или пятого ранга и встречаешь любовь всей жизни. Она, скорее всего, из знатного рода. Да у незамужней молодой дворянки выбор будет огромный! С какой стати ей связывать судьбу со стареющим Чжэн Хуэем?

От этих трезвых речей у Чжэн Хуэя не просто выветрилась из головы вся романтическая дурь — даже Янь Цзиньсинь, стоявший в стороне, заметно протрезвел.

Янь Цзиньсинь занял первое место на весенних испытаниях в уезде и, происходя из нищей крестьянской семьи, в глубине души невольно гордился своими успехами. Но, сравнив себя с сановником Чу, он осознал: предначертанный ему путь ещё бесконечно долог.

— Ладно, хватит забивать голову понапрасну, — подвёл итог Гу Чжао, одарив Чжэн Хуэя порцией житейской мудрости. — Лучше живи настоящим. Жизнь складывается из того, как ты к ней относишься. Будешь упираться и отталкивать — даже в достоинствах найдёшь изъяны. А захочешь жить в мире и согласии — обязательно найдёшь способ устроить всё к лучшему.

Вняли они его словам или нет — Гу Чжао сказанного было достаточно.

Однако в тот же день во время послеобеденных занятий Янь Цзиньсинь, сидевший аккурат позади Гу Чжао, демонстрировал невиданное рвение: занимался с невероятным пылом, впитывал каждое слово учителя и вызывался отвечать первым. Гу Чжао даже на мгновение растерялся: он ведь за обедом поил душевными речами Чжэн Хуэя, так с какой стати эти «напои» так подействовали на брата Яня?

***

Наконец прозвенел колокол, оглашая конец занятий.

Попрощавшись с товарищами, Гу Чжао предоставил Чжэн Хуэю возможность самому разобраться в своих чувствах. Закинув за спину портфель с книгами, он с лёгкой душой направился домой. После обеденного рассказа о семейной драме Чжэн Хуэя Гу Чжао в очередной раз осознал, насколько же ему повезло, и сгорал от нетерпения скорее обнять и расцеловать любимого мужа.

«До чего же я счастлив!»

А в Гранатовом переулке, на подворье семьи Ли, день Ли Чжоучжоу выдался невероятно хлопотным и насыщенным.

Утром, проводив сянгуна на учёбу, он немного отдохнул, прибрал посуду и, убедившись, что поясницу больше не ломит, прихватил кошелёк с корзиной. Заперев ворота, Чжоучжоу направился к мясной лавке в западном квартале, о которой вчера рассказывала невестка Ма.

Порасспросив дорогу у прохожих, примерно через полчаса он добрался до места.

Почему лавка, по словам невестки Ма, славилась свежестью и низкой ценой? Хозяин сам скупал свиней по окрестным деревням: задний двор служил бойней, а спереди располагалась торговая лавка. Едва забивали скотину, как ещё до рассвета туда съезжались телеги из заезжих дворов, ресторанов и мелких съестных лавочек.

Цены здесь держали на один вэнь ниже, чем по всему округу. Казалось бы, мелочь — всего один вэнь! Но для тех, кто ведал торговлей и закупал мясо сотнями цзиней, за месяц набегала ощутимая экономия, особенно для крошечных съестных заведений.

Ли Чжоучжоу спросил потроха: свиные кишки, лёгкие, сердце — и поинтересовался, нет ли куриных. Курицы не водилось. В округе желающие полакомиться курятиной либо выращивали птицу сами, либо покупали на рынке у деревенских торговцев, приносивших курятники в город на коромыслах.

В свиной лавке птицей не торговали.

Округ Нинпин чётко делился по сторонам света. Северная часть считалась благородной и тихой — там располагались академические дворы и жили учёные мужи. На востоке, ближе к центру, возвышалась уездная управа, а вокруг теснились пышные усадьбы богачей и купцов; там же кипела самая роскошная жизнь. Именно в том районе Ли Чжоучжоу вчера блуждал мимо величественного ресторана.

Южная часть, упиравшаяся в городские ворота, кишела простолюдинами: лоточниками, грузчиками, чернорабочими и золотарями. Народу там толпилось немерено, улицы пестрели лотками с дешёвой едой, а цены стояли пониже. К примеру, мясные пирожки там продавали по два вэня, либо по три, но заметно крупнее. В Гранатовом же переулке за три вэня давали совсем небольшие пирожки.

Западный же край занимали обычные горожане. Здесь было шумно и живо: повсюду лавки с одеждой, утварью и развлечениями.

К слову, знаменитый «Красный двор» — здешний квартал красных фонарей — примыкал аккурат к юго-западному углу.

Когда Ли Чжоучжоу подошёл к прилавку и спросил потроха вместо мяса, мясник смерил его долгим взглядом. Народу вокруг толпилось много, и хозяин, буркнув: «Жди», ушёл взвешивать отборную вырезку покупателям.

Хоть Чжоучжоу и пришёл первым, его очередь подошла лишь полчаса спустя.

Но Ли Чжоучжоу и не думал сердиться. Он кротко стоял в сторонке, не мешая торговле, и приблизился к прилавку лишь тогда, когда толпа поредела. Мясник молча ушёл в заднюю комнату и вынес оттуда увесистый деревянный ушат, доверху наполненный свиными субпродуктами — всё смешалось в кучу, вид имея неприглядный.

— Отдам весь ушат за десять вэней, если заберёшь, — бросил мясник.

Прождав полчаса, Ли Чжоучжоу успел хорошо изучить цены. В округе мясо стоило недешево: жирную свинину в обычных лавках продавали по пятнадцать вэней за цзинь, а здесь — по четырнадцать; постную в городе отдавали по десять, а тут по девять; грудинку же предлагали по двенадцать.

А в этом ушате... Чжоучжоу, привыкший к тяжёлому труду, сразу определил вес: поклажа тянула на целое доу зерна!

Двадцать цзиней субпродуктов всего за десять вэней!

— Чего застыл? Брать будешь или как? — грубовато окликнул мясник.

Он не признал в стоящем перед ним человеке гэ'эра и принял его за мужика. «Ишь, разинул рот, да ещё с корзинкой припёрся за кишками! Видать, баба у него дома совсем с голоду пухнет, раз таким дерьмом кормить приходится. Вот уж кому с мужиком не повезло!»

— Возьму, — отозвался Ли Чжоучжоу. — Только мне столько не съесть, возьму часть.

— Сколько надо, столько и черпай, — мясник бросил в ушат ковш из высушенной тыквы. — Брось три-пять вэней, да и дело с концом... Тьфу, жмот, а не мужик!

Ли Чжоучжоу начерпал полнокровную порцию потрохов и достал кошелёк.

— Ладно, положи три вэня и иди, — махнул рукой мясник.

Раз уж бедолага дошёл до того, что кормит жену субпродуктами, чего с него дёргать?

Чжоучжоу положил три монеты на разделочную доску и с корзиной пошёл обратно. Немыслимая дешёвка! За всеми этими хлопотами полдень ещё не наступил. Чжоучжоу не чувствовал голода — все его мысли занимало новое дело с тушёными потрохами. Вымыв руки, он достал пряности для тушения.

Купленные ещё в городке специи не закончились, аккуратно завёрнутые в промасленную бумагу и спрятанные в выдвижном ящике.

Натаскав воды из колодца, он принялся тщательно промывать субпродукты. Всё лишнее и загрязнённое срезал ножницами и выбросил, после чего поставил воду кипятиться, чтобы бланшировать потроха с имбирными ломтиками и зелёным луком. Тут требовалось строго выдерживать время. На этот раз Чжоучжоу запоминал каждый шаг, намереваясь довести рецепт до совершенства.

В деревне они готовили для себя, и всё получалось вкусно. Но для торговли — совсем другое дело. Взять хотя бы вчерашние вонтоны и лепёшки: сжарить их мог и он сам, но у уличных торговцев выходило куда аппетитнее.

Здесь требовалась особая тонкость.

Ли Чжоучжоу не поленясь разделил потроха на два котла и заправил их по-разному, записывая про себя, сколько влил вина и сколько бросил пряностей. Когда по двору поплыл густой аппетитный аромат, у него разыгрался аппетит. Чжоучжоу зачерпнул немного пряного бульона, достал оставшийся с утра маньтоу и запил всё горячей водой.

Один котёл он снял чуть раньше, другой подержал подольше, после чего накрыл оба крышками, давая мясу настояться в пряном соке.

Пока потроха томно доходили до кондиции, Ли Чжоучжоу вымыл руки и ушёл в комнату заниматься. Вчера сянгун научил его двум новым иероглифам, а он ещё даже не успел их прописать! Сегодня он просидел за упражнениями дольше обычного. Закончив с уроком, Чжоучжоу аккуратно сложил тетрадь с букварём. Его пальцы бережно погладили нарисованное на странице сердце, а на губах расцвела нежная улыбка.

Сянгун сказал, что этот знак означает «сердце», и признался, что всем сердцем любит своего Чжоучжоу.

Каждый раз, когда Ли Чжоучжоу видел этот иероглиф во время учёбы, на душе становилось так светло и радостно, что любая работа давалась с лёгкостью.

Прибрав за собой, он поспешил на кухню готовить ужин: сянгун должен был вернуться буквально через полчаса. Сначала Чжоучжоу выложил тушёные потроха из двух котлов в разные глиняные миски, затем поставил пропариваться маньтоу, заварил жидкую кашу и перебрал зелень. Едва маньтоу дошли до готовности, во дворе скрипнула калитка. Ли Чжоучжоу выглянул из кухни и встретился взглядом со своим сянгуном.

Гу Чжао с довольным видом запер ворота за собой, после чего не удержался и сгрёб своего Чжоучжоу в охапку, обняв за талию. Чуть пригнув колени, он уткнулся головой ему в плечо и принялся ласково тереться о грудь мужа.

— Что случилось, сянгун? — со смешком спросил Ли Чжоучжоу, поглаживая чистой ладонью спину мужа.

Что это он сегодня такой липучий, точь-в-точь как патока?

— Просто подумал, как же мне повезло встретить тебя, Чжоучжоу, — отозвался Гу Чжао.

На душе у Ли Чжоучжоу стало ещё слаще: его сянгун и сам был словно патока — тягучая и сладостная.

Они немного побаловались, после чего Гу Чжао ушёл в комнату — переодеться после наук и убрать книги. Вымыв руки, он завернул на кухню помочь накрыть на стол и с порога втянул носом воздух:

— Жена, ты сварила тушёные потроха? Ну и аромат!

— Мы ведь хотели открыть своё дело, вот я и сходил за субпродуктами, пока было время. Представляешь, за две полные миски отдал всего пять вэней! — Ли Чжоучжоу разложил потроха по блюдам, чтобы муж сравнил два способа тушения и выбрал, какой вкуснее. — Правда, когда наладим торговлю и закупки станут регулярными, так дёшево брать нельзя. Нужно будет платить мяснику больше.

Слушая рассказ мужа о мясной лавке, Гу Чжао сообразил, что то заведение служило главным оптовым складом, снабжавшим мелких торговцев по всему округу. И правда: если браться за дело всерьёз, покупать потроха в одном месте кучей куда удобнее, чем бегать по всем лавкам.

И платить мяснику больше — идея совершенно верная. Чжоучжоу судил по своей душевной доброте и честности, а Гу Чжао мыслил как практик: хозяин лавки спихнул потроха за бесценок только потому, что считал их бросовым мусором. Но стоит их затее пойти в гору и по городу поползут слухи, у мясника начнёт вызывать досаду чужая выгода. Он либо задерёт цену, либо вовсе перекроет поставки, вредя из зависти.

А ведь эта лавка — их единственный крупный поставщик. Зависимость прямая. Так что куда разумнее сразу предложить честную плату и завоевать расположение торговца, чем потом пожинать плоды его обиды.

— Сянгун, я сегодня наготовил с запасом, а на дворе жара, долго не простоит. Вдвоём нам всё не съесть. Может, отнесём по миске невестке Чжан, тётушке Сюй да невестке Ма? — Ли Чжоучжоу взглянул на солнце и принялся откладывать угощение в глиняные миски. Нужно было успеть до ужина, чтобы не беспокоить соседей поздно вечером.

— Давай, отнесём вместе, — согласился Гу Чжао.

Прихватив глиняные миски, супруги дружно отправились по переулку. Ли Чжоучжоу пошёл к тётушке Сюй, а Гу Чжао — к семье Чжан. На порог они не заходили: хоть хозяева и зазывали гостей в дом с великим радушием, оба вежливо отказывались. Гу Чжао ссылался на то, что «мой Чжоучжоу ещё не обедал, нужно скорее возвращаться к столу», а Ли Чжоучжоу смущённо объяснял, что сянгун ждёт его дома.

Гу Чжао при этом прижмуривался от удовольствия и при каждом удобном случае нахваливал мужа: мол, это всё мой Чжоучжоу сам придумал и приготовил; спасибо вам, соседи дорогие, за заботу, пока я в академии на занятиях; а потроха у моего Чжоучжоу получаются просто пальчики оближешь, угощайтесь на здоровье!

Ли Чжоучжоу же вещал куда скромнее: дескать, настряпал тушёных потрохов, кушанье простое, копеечное, так что откушайте просто ради пробы.

Затем они вместе наведались к невестке Ма, после чего вернулись на свой двор, заперли ворота и наконец сели обедать.

— Попробуй, сянгун, как получилось.

Гу Чжао принялся дегустировать блюда по очереди. Он не стал отделываться пустой похвалой, а подошёл к делу со всей серьёзностью:

— Лёгкое пропиталось отлично, а вот печень внутри ещё пресновата. Кишки из этой миски немного переварились, а из той — чересчур жирные...

«Интересно, есть ли тут воронки или кулинарные шприцы?» — промелькнуло у него в голове.

— Вообще, всё это можно тушить в одном котле, просто закладку делать по очереди: жёсткую печень бросать раньше, а то, что готовится быстро — позже. Когда сварятся, перед томлением их лучше нарезать и снова опустить в бульон. Так мясо лучше пропитается пряным соком, хотя тут тоже надо смотреть по продукту.

Положив Чжоучжоу в пиалу самый аппетитный кусочек, Гу Чжао улыбнулся:

— Ладно, давай сначала поедим. Как по мне, уже сейчас получается невероятно вкусно! С такими пряностями отвари даже подошву — и та пальчики оближешь.

— Скажешь тоже, сянгун, — засмеялся Ли Чжоучжоу, но советы мужа тщательно мотал на ус. — Раз так, может, мне завтра попробовать потушить что-нибудь ещё?

— Отличная мысль! Тушить можно и мясо, и постные продукты: тофу, сушёный тофу, ломтики лотоса... — Гу Чжао вспомнил, как раньше любил пряный тофу. — Кстати, а здесь продают тофу?

— Продают. Дядя Ван как-то делал такой, только деревенские к нему не привыкли, им обычный тофу больше по душе — его в похлёбку класть удобнее. Сянгун, а что за ломтики лотоса?

— Лотос растёт в пруду. Сверху цветут красивые лотосы, а в самом иле зреют толстые, белые, сочные корешки. Если их вымыть и нарезать, можно жарить или делать крахмальную муку.

В деревне Сипин такое отродясь не водилось, да и в округе Нинпин Гу Чжао пока корень лотоса не встречал.

Ли Чжоучжоу никогда не видел цветущего лотоса, но, выслушав объяснения, убеждённо кивнул:

— Хороший цветок! И глазу приятно, и в котёл сгодится — никакой напрасной траты.

— И не говори! — согласился Гу Чжао.

«Ну до чего же мы с Чжоучжоу подходим друг другу! Настоящая небесная пара!»

***

Тем временем в соседних домах — у Сюй, Ма и Чжан — тоже подходило время ужина.

Тётушка Сюй принимала миску с широкой улыбкой, рассыпаясь в благодарностях: дескать, спасибо великое, обязательно попробуем, до чего же запашисто, каков заботливый сосед! Но едва Ли Чжоучжоу ушёл и засов на воротах защёлкнулся, улыбка с её лица мгновенно слетела. Впрочем, брезгливости к потрохам она не испытывала.

«Подумаешь, плошка свиных кишок! Подают так, будто дорогая диковина, — подумала про себя тётушка Сюй. — Ну да что с него взять, деревенский ведь, откуда ему знать толк в хорошей еде? Зато от чистого сердца...»

— Матушка, а что в миске? — спросила сноха.

— Соседи потрохов занесли, — тётушка Сюй передала посуду невестке. — Забери на кухню, да не забудь завтра вернуть миску, как время будет.

Хуаньнян приняла миску и озадаченно уставилась на густой, тёмно-красный маслянистый соус. Про потроха она, конечно, слыхала, но вот тушёных в пряностях субпродуктов видеть ей ещё не приходилось, и она понятия не имела, с какого бока к ним подступиться.

Вскоре вернулся глава семейства Сюй, целый день гнувший спину на подработках. После тяжёлого физического труда в доме Сюй привыкли ужинать сытно, без жидких похлёбок. Хуаньнян намяла кастрюлю каши с овсом и просом, напарила пышущих жаром маньтоу, а также состряпала два горячих блюда — одно с мясом, другое постное — и накрошила тарелку свежих огурцов.

Для простой городской семьи такой ужин считался весьма небедным.

Да вот беда: крупы да маньтоу хватало вдоволь, а вот закуски всегда оказывалось маловато. Тётушка Сюй вела хозяйство с въедливой бережливостью: мясные куски первым делом отправлялись в пиалы мужчин-кормильцев, а остатки перепадали внуку. Сама же свекровь хрустела огурцом всухомятку да зорко следила за палочками снохи Хуаньнян — стоит той тянуться к мясному блюду чуть чаще положенного, как свекровь тут же начинала многозначительно покашливать.

— Матушка, ты бы завтра пожарила заправки побольше, а то на всех не хватает, — вступился за жену сын тётушки Сюй. Да и сам он, проглотив пару пиал каши с овощами, хотел доесть маньтоу, да макать его было уже не во что.

Тётушка Сюй тут же отложила палочки и насупилась:

— Легко тебе рассуждать! Выставляешь всё так, будто я сноху обделяю! Можно подумать, вам с отцом мало на стол поставили! Бабам тяжёлый труд не поднимать, лишней силы тратить некуда. Подумаешь, недополучит пару кусков — не помрёт! Я в её годы о такой еде и помыслить не смела, за лишний кусок свекровь меня линейкой по пальцам учила!

Слыша упрёки в жадности, Хуаньнян молча уткнулась в сухой маньтоу. То, что муж за неё заступился, уже грело душу, но в доме всем заправляла свекровь — она покупала рис, она считала медяки, и за годы жизни Хуаньнян давно смирилась с таким порядком. К тому же свекровь копейку берегла не для себя, а ради будущего её мужа и сына.

В роду Сюй рос лишь один продолжатель фамилии — малютка Сяо Вэнь. Вспоминая об этом, Хуаньнян мгновенно забывала о любых обидах. Пусть экономят, ради сына не жалко.

— Сяо Вэнь у нас подрастает, — смягчилась тётушка Сюй, взглянув на внука с неизбывной нежностью. — Вы ведь сами на днях твердили, что пора отправлять его в школу? А учение, по-вашему, даром даётся? Ешь, Вэнь'эр, ешь больше, скорей вырастешь!

Перед маленьким Сюй Вэньбинем и впрямь возвышалась пиала, наполовину заполненная отборными кусочками.

Услышав про учение для сына, Хуаньнян забыла о сухости маньтоу. Под столом она тихонько подтолкнула мужа локтём, давая понять, чтобы тот молчал и не раздувал ссору. Сын тётушки Сюй вновь отступил ни с чем — каждый их подобный разговор заканчивался одинаково. Однако он всё же буркнул под нос, что у него осталась ровно половина маньтоу, а закусить его решительно нечем.

— Ой, вспомнила! — встрепенулась Хуаньнян. — Соседи ведь принесли тушёные потроха, целую плошку! Пойду принесу.

Ей тоже было жаль мужа. Тот пытался защитить её перед матерью, но свекровь держала в руках судьбу её единственного дитя. Оказавшись меж двух огней, Хуаньнян с облегчением вспомнила про соседское угощение.

— Каких ещё потрохов? — нахмурился свёкор. — Мы что, до нищеты докатились, чтобы кишки покупать? Только деньги на эту дрянь переводить!

— Да с какой стати я стану деньги на такую грязь тратить! — всплеснула руками тётушка Сюй. — Соседи принесли, угостить хотели! Людям отказать — только обиду нанести. Не хочешь — не ешь, никто не заставляет. Я овощи на смальце жарила, соскреби подливку со дна да помакай маньтоу!

Вскоре Хуаньнян вернулась, переложив потроха в семейную пиалу.

Едва блюдо опустилось на стол, обитатели дома замерли. Никто не спешил тянуться палочками: у всех на лицах застыла брезгливая мина. Да разве станет нормальная семья кушать такое, если только не дошла до крайней сумы?

Видя, что все мнутся, Хуаньнян тихо спросила свекровь:

— Матушка, пробовать не станешь? Тогда я кусочек возьму?

Пока она ходила на кухню, тарелку с огурцами подчистили подчистую, не говоря уже о мясной заправке. В её собственной пиале оставалась хорошая горсть каши, а макать её было совершенно не во что. Не едать же сухую крупу? Хуаньнян подумала, что даже если потроха окажутся дурными, она хотя бы попытается проглотить кусочек.

— Ешь, коль охота, будто я держу, — буркнула тётушка Сюй. — Не велика драгоценность.

Хуаньнян зачерпнула палочками нечто тёмно-красное, маслянисто блестевшее. Разобрать, что именно это за часть субпродуктов, было трудно — всё нарезали мелкими кусочками. Спрятав кусок в кашу, она приготовилась сглотнуть его не жуя, точно горькое снадобье. Но едва еда оказалась во рту, лицо её перекосилось от неожиданности, а затем морщинки разгладились.

Невероятно вкусно!

Ароматное, сочное, с приятной упругостью кушанье отдавало настоящим густым мясным соком, и — о чудо! — ни единого намёка на дурной вонизм или тухлый запах потрохов!

— Матушка, это вкусно! Правда очень вкусно! — ахнула Хуаньнян.

Тётушка Сюй поначалу не поверила, но невестка лгать бы не осмелилась. Скептически подцепив кусочек палочками, свекровь отправила его в рот — и опешила. Мужчины и маленький Вэнь'эр тут же обступили её с расспросами:

— Ну как, старуха?

— Матушка, съедобно? Если дрянь — плюй скорей!

— Бабушка, бабушка, вкусно? Мама правду сказала?

—... Вкусно, — пробормотала тётушка Сюй, проглотив кусок, и только тут осознала весь глубинный смысл сказанного.

И вправду вкусно!

— Ну-ка пробуйте скорей, действительно объедение! — она первейшим делом положила кусочек в пиалу внука.

После этого упрашивать никого не пришлось. Свёкор и сын мигом скрестили палочки над блюдом; тот, у кого кончилась каша, принялся макать в тёмно-красный соус сухие маньтоу. Стоило густому, пряному соку пролиться на язык, как былые сомнения развеялись без следа — вкусно было так, что казалось, проглотишь вместе с палочками!

Господи боже, разве ж это потроха?! Да откудова в них столько дивной благодати?!

http://bllate.org/book/15349/1428215