Готовый перевод The Grand Secretary Who Married Into His Husband's Family / Первый советник: Зять в доме своего мужа: Глава 38

Семья Ли Да из деревни Сипин получила от самого уездного судьи резную доску и целую сотню лянов серебра. Эта весть мгновенно облетела окрестные земли, а быстрее всего докатилась до деревни Дунпин.

Ли Гуйхуа сидела в горнице и кормила грудью маленького Гу Чэня, попутно кляня на чём свет стоит старших сыновей — Те-даня и Хэ-тоу. Опять с самого утра где-то шлялись, бездельники!

Тут во дворе раздался громкий голос невестки:

— Гуйхуа! Дома ли ты? Радость-то какая, дары небесные!

«Какая ещё радость? — подумала Ли Гуйхуа. — Неужто свекровь решила отдать мне ту куртку?»

Она до сих пор спать спокойно не могла, всё вспоминала стёганую куртку на вате, которую Ли Чжоучжоу преподнёс свекрови на шестидесятилетие. Гуйхуа потом специально на торжок ездила примериться: ткань дорогостоящая, да ещё и с вышивкой...

Тем временем старшая невестка, госпожа Чжу, уже ступила в залу. Не найдя там никого, окликнула:

— Гуйхуа, ты здесь?

— Здесь я! — отозвалась Ли Гуйхуа из спальни. — Заходи, я Младшего Чэня кормлю.

Госпожа Чжу смущаться не стала, вошла прямиком в комнату. Увидев Ли Гуйхуа на кане с младенцем у груди, она с порога выпалила:

— Собирайся скорее! Поедем в Сипин поздравить!

— С чем это поздравить? — опешила Ли Гуйхуа.

В Сипине из всей родни — только семья Ли.

«Неужто Чжоучжоу забеременел? — мелькнула мысль. — Да будь хоть так, с чего бы мне ноги ломать да бежать с поздравлениями?»

— Да какое там! — ахнула госпожа Чжу и сияюще рассмеялась. — Я от радости сама всё перепутала, толком не сказала! Сегодня поутру сам уездный судья из Нинпина прибыл в Сипин! Говорят, пожаловал дому Ли Да резную доску с надписью да сотню лянов серебра!

— Чего-о?!

От неожиданности Ли Гуйхуа разжала руки. Маленький Гу Чэнь выскользнул из объятий, покатился по одеялу и, лишившись груди, заголосил во весь рот. Гуйхуа кое-как сгребла сынишку, пару раз похлопала по спинке, да какое там кормление — она въелась взглядом в невестку:

— Чего привезли?! Сам... сам уездный судья пожаловал?! За какие такие заслуги?!

Госпожа Чжу и сама толком не знала — пересказывала то, что люди болтают:

— Мой-то с твоим мужем уже навострили лыжи в Сипин, поздравления высказывать. Мне наказали тебя кликнуть. Как-никак, ты родная мать Чжао'эра! При таком торжестве грех пред очи родни не явиться. Ладно, я побежала, надо ещё свекрови сказать, пусть и старая порадуется!

Госпожа Чжу, передав вести, выскочила из горницы.

А Ли Гуйхуа так и осталась сидеть на кане с открытым ртом. Что же это делается? Сам уездный чиновник! Какая же сила могла привлечь такое высокое начальство в глухую деревню?

***

Деревня Сипин

Уездный судья пожаловал ещё утром, побыл в Сипине от силы полчасика и отбыл. Первыми прознали в Дунпине, и теперь вся деревня — от мала до велика — валила валом в Сипин посмотреть на диво.

Даже старейший дед в деревне, перешагнувший восьмой десяток, за всю жизнь не видывал уездного чиновника. Услыхав такое, он приказал тридцатилетнему дюжему внуку взвалить себя на загривок и тащить в Сипин.

И началось!

Ли Да поначалу замышлял подождать пару дней, заколоть кабана, устроить пир и тогда уж торжественно водрузить доску на ворота. Да куда там! Весь день под его окнами толпился народ. Ворота подворья Ли распахнули настежь; посреди двора стоял дубовый стол, а на нём красовалась доска, перевязанная алым шёлком.

Ли Чжоучжоу беспрестанно грел воду и заваривал чай в огромных чайниках, а Гу Чжао выносил подносы с жареным арахисом и семечками, приветствуя гостей.

Вскорости потянулись не только односельчане, но и соседи из Дунпина. Народу понаехало столько, что местные деревенские тётушки да дядья взялись помогать: и госпожа Тянь из дома Чжан Чжуцзы, и дядя Ван с края деревни, и бабы из семьи старосты. Ну и, само собой, Лю Хуасян с Син-гэ'эром прибежали. Вся родня, ближняя и дальняя, суетилась во дворе.

Хоть Ли Да не так давно во всеуслышание объявлял, что они поделили имущество и теперь живут сами по себе, но нынче-то — радость в доме! Вторая ветвь семьи Ли пришла с улыбками да подарками, рвётся подсобить. Не выставлять же родных братьев за ворота? В конце концов, никакой смертной вражды между Ли Да и Ли Эром не водилось.

Четвёртый Гу и Гу Дабо из Дунпина приспели в числе первых. Прибежали впопыхах, с пустыми руками, да и медяков в карманах не густо. Ли Да, как сват, быстро разрядил неловкость: мол, сегодня праздник неполный, на днях заколем кабана да устроим пир, вот тогда сватушки и принесут дары. Братья Гу с облегчением вздохнули — на пиру и подарят.

Толпа вокруг стола гудела. Все рассматривали вырезанные иероглифы. Читать из них мало кто умел, да какая разница? Главное — кисть самого уездного судьи касалась этого дерева! Прикоснуться к такому — всё равно что удачу за хвост поймать.

Гу Чжао терпеливо разъяснял каждому желающему смысл высокого напутствия.

Староста деревни сиял, будто сам получил награду, и с гордостью расплывался в морщинистой улыбке, хвастаясь перед пришельцами невиданным урожаем. Гости из Дунпина от зависти едва локти не кусали, да всё допытывались: как да из чего делается это чудо-удобрение?

Гу Чжао громко произнёс, упреждая лишние расспросы:

— Господин окружной начальник сегодня прибыл не только выразить нам благоволение. Совсем скоро по его повелению способ приготовления удобрений станет известен во всех деревнях. Ждите указ и распоряжения префекта. Наш господин печётся о народе, как о родных детях! Не извольте беспокоиться, дядьки, без внимания никто не останется!

Лесть в адрес чиновника никогда не бывает лишней. После его слов крестьяне заметно успокоились.

Гостей прибывало. Ли Да отсыпал денег старшему сыну старосты и попросил того сгонять на запряжённой мулом телеге в городок — докупить семечек, орехов, солодового сахара да вина. За мясом ехать не стали: Ли Да решил заколоть собственного хряка уже завтра и устроить знатный пир.

Сначала хотели наказать купить ещё яиц, но староста тут же замахал руками:

— Торжество-то общее! Зачем в город за яйцами ездить? У каждого двора в запасе есть, принесут соседи, подсобят!

И от покупки яиц отказались. Сын старосты с радостью взялся за поручение, вскочил на телегу и покатил в городок за сладостями да хмельным.

***

Деревня Шили

К вечеру весть докатилась и до деревни Шили.

Четвёртый Чжу в тот момент хлебал жидкую просяную кашу. Услыхав такое, он так поперхнулся, что крупа носом пошла! Долго закашливался, кашу доесть так и не смог. Да кому дело до каши?! Вся семья обступила вестника, допытываясь: правда ли? Как такое устроилось?

—... Дядька Чжу, я ж знаю, что вы с Ли Да из Сипина дружбу водите, вот и прибежал сказать!

— Да как не правда?! В Сипине у Ли Да завтра хряка колют, весь народ на пир созывают!

— Ох, и я завтра сгащиваюсь! Сколько лет прожил, а настоящего чиновника в глаза не видывал!

— И я сынишку возьму! Прикоснётся к доске с барской рукой — авось и из него человек выйдет!

В доме Гончара Чжу творилось то же самое. Старик Чжу сиял от гордости:

— А я что говорил?! Сказывал ведь: Учёный Гу из дома Ли Да далеко пойдёт!

На сей раз старший сын Гончара Чжу даже заикнуться не посмел с возражениями. Сам уездный чиновник приехал! Доску подарил! Сотню лянов пожаловал! Вот это да, вот это успех!

Интересно, каково нынче семье Гу? Не кусают ли локти, что продали Учёного Гу в зятья за какие-то восемнадцать лянов? Не отдай они его — вся эта слава да почести достались бы роду Гу!

***

Деревня Дунпин, дом семьи Гу

А они и кусали. Да ещё как!

Вернувшись пополудни из Сипина, Ли Гуйхуа совсем потеряла покой. Сначала сидела на кане, уставившись в одну точку упрямым идиотским взглядом, а потом как подскочит: нет уж, позор! Подаренная уездным судьей доска — и их достояние тоже! А из той сотни лянов ровно половина — пятьдесят лянов — принадлежит семье Гу!

И давай подбивать Четвёртого Гу идти требовать долю.

Четвёртый Гу и сам локти кусал от досады, да стыд глаза ел — как заявишься с подобной предъявой? Стыдоба! Ли Гуйхуа, приметивши, что мужик засомневался, заверещала пуще прежнего:

— Ах ты, стыдливый какой! Лица утерять боишься?! А я, Ли Гуйхуа, не сбоюсь! Сама пойду в дом Ли! Чжао'эр — наше чадо, кровь от крови! И способ этот для земли он придумал! С какого перепугу всё должно доставаться дому Ли?!

Да не успела она развернуться — на пороге выросла Старая госпожа Гу. А с ней — Гу Дабо да госпожа Чжу.

— Так я и знала! — с порога прогремела бабушка Гу, усаживаясь на табурет. — Едва весть дошла, у Ли Гуйхуа глаза завидущие кровью налились! Кабы я не пришла, Четвёртый, ты и впрямь побежал бы к Ли Да медяки вымогать?!

Четвёртый Гу уткнулся носом в пол и промолчал. А Ли Гуйхуа огрызнулась:

— Матушка, а в чём я не права?! Чжао'эр — сын нашего рода! Раз его наградили, так и роду Гу награда полагается!

Старая госпожа Гу смерила сноху тёмным, тяжёлым взглядом:

— Кабы вы с мужем искренне жалели Чжао'эра да считали его родным сыном, вы бы и шагу в ту сторону не сделали!

— Да что вы такое молвите, матушка! — взвилась Ли Гуйхуа.

Передать сотню лянов серебра какому-то дому Ли?! Ни за что!

— Я Чжао'эра растила, душа за него болит! Именно оттого, что он наш, и надобно идти!

Бабушка Гу молча поднялась, замахнулась и от души влепила снохе звонкую пощёчину.

Щека у Ли Гуйхуа вспыхнула огнём. Не столько от боли, сколько от стыда — при девере-то и невестке! Она уже набрала воздуха в грудь, собираясь завыть о своей невинно обиженной доле, да споткнулась о ледяной, неподвижный взгляд свекрови. За все годы в семье Гу она ни разу не видела старуху такой суровой. Голос застрял в горле.

— Матушка, не гневайтесь, здоровью навредите, — пробормотал Четвёртый Гу, понимая, что дело принимает скверный оборот, да и старший брат стоит рядом. Сказал неохотно: — Не пойдём, так не пойдём.

Старуха прекрасно слышала обиду в голосе сына. Понимала: в глупой его голове всё ещё крутится мысль «почему это нам не положено?».

Оперевшись на руку госпожи Чжу, Бабушка Гу тяжело опустилась обратно на стул и затяжно вздохнула:

— Думаешь, я вдарила твоей бабе оттого, что дом Ли выгораживаю? Эх, дурень... Ты из моего чрева вышел! Неужто я ради стёганой куртки от Чжоучжоу стану чужих людей покрывать?!

Старуха посмотрела на сына с горьким укором:

— Не пускаю вас в Сипин скандалить — так о тебе же, недотёпе, пекусь! Забыл, как вы с женой прогоняли Чжао'эра? Считали, что учения из него не выйдет, толку не будет. А когда парень просил дать ему доучиться — кто отказал? Кто перекрыл ему денежный ручеёк?!

Четвёртый Гу соврать не решился. Скрепя сердце, он удручённо буркнул «угу» и попытался выгородить себя:

— Матушка, да при чём тут грамота? Награду-то сотней лянов ему за удобрение дали, а не за стихи да книжки!

Мол, что толку от учёбы, коли серебро за навоз перепало?

Бабушка Гу сокрушённо покачала головой, с горечью глядя на сына:

— Эх, дурень... Чжао'эр отчего в дом Ли зятем пошёл? Не оттого ли, что ты задолжал ему на учение, вот он и подался к тем, кто за него заступился да на ноги поставит! В тот день вы с ним кровную связь и порвали.

Старуха перевела тяжёлый взгляд на сноху и продолжила:

— Баба твоя тебя подбивает, да ты и сам так мыслил: ртов в доме много, Чжао'эр бестолковый, надежды на него никакой, к чему серебро на книжки переводить? На поле от него толку чуть, в город зарабатывать не идёт — вот и решили: зашлём его в дом Ли зятем-примышем, заимеем хотя бы восемнадцать лянов. Было так? Отделились вы — я лезть не стала, дабы не слыть сварливой старухой. Попустительствовала вам, думала, сами умом пораскинете. А что такое зять-примыш — ты, Четвёртый, будто не ведаешь? Кабы не ведал, кабы совсем умом решился — так не колебался бы, когда твоя баба сорваться в Сипин за серебром норовила! Стыд-то в тебе остался, понимаешь ведь: раз Чжао'эр пошёл в примыши, отныне он принадлежит роду Ли! И кости его после смерти лягут в землю рода Ли! К роду Гу он больше отношения не имеет!

Бабушка Гу сорвала с младшего сына последнюю личину стыда, выставив всю его низость напоказ:

— Всё ты понимаешь! Да только жадность глаза застилает. Вот и спустил свою бабу с цепи, надеясь её руками чужой кусок урвать!

От этих слов Четвёртый Гу вжал голову в плечи, не смея глаз поднять.

Ли Гуйхуа тоже сидела ни жива ни мертва, сгорая от неловкости. Ей до зуда в костях хотелось ляпнуть, что в жилах Чжао'эра течёт кровь Гу, и если не пятьдесят лянов, так хоть тридцать-то им полагается! Но вслух заикнуться не дерзнула — опасалась, что свекровь снова пропишет ей пощёчину.

— Она-то баба глупая, с неё спрос небольшой, — продолжала Бабушка Гу, обращаясь к сыну. — А у тебя-то где голова? Кабы вы явились в Сипин скандалить да серебро вымогать, так на всю округу, до самого городка, позор бы прокатился! Слыхано ли: род Гу из Дунпина пришёл трусить собственного сына, которого сам же в примыши отдал!

И ведь то была чистая правда. Награду уездного судьи сегодня обсуждали даже в деревне Шили.

— Сам стыд потерял, так о роде подумай! — строго чеканила старуха. — Твоим трём братьям каково? А племянникам? Какой честный человек после такого заберёт дочку из дома Гу или отдаст свою за нашего парня? Везде трезвонить будут: мол, младший из Гу сына за серебро сбыл, а едва тот поднялся — побежал вымогать награду! Стыдоба да и только!

Госпожа Чжу поначалу грешным делом подумала, что свекровь переборщила с рукоприкладством, но, вслушавшись, поняла: старуха бьёт в самую точку.

Собираясь свататься, люди первым делом шлют сватов разузнать про семью: каков уклад, нет ли в роду пьяниц, гуляк да смутьянов, не злыдня ли будущая свекровь. У самой Чжу росли и сыновья, и дочери. Кабы Четвёртый учинил разор в Сипине, отдуваться пришлось бы всем.

Бабушка Гу грамоте обучена не была, высокопарных речей о долге не ведала, но за долгую жизнь в деревне набралась житейской мудрости. И от строгой свекрови в молодости натерпелась, и соседских сплетен за века наслушалась.

— Помыслите сами, — сказала она сыновьям. — Чжао'эр нынче в таком же положении, как ваши жёны. Вот кабы невестка Чжу или твоя Гуйхуа вдруг своим умом заработали кучу денег, а из её родной деревни прибежали бы братья да потребовали отдать половину серебра да почестей — вы бы согласились?

Гу Дабо первым замахал руками: да ни за что!

Коли баба переступила порог дома Гу — она принадлежит этому дому. Ежели у её родни беда случится, да в прошлые времена отношения были добрыми — отчего не подсобить из уважения? Но если тёща с деверьями из зависти прибегут вымогать добро — тут уж никакой дружбы не останется, только вражда да разрыв.

Осознав это, Гу Дабо аж протрезвел от испуга:

— Четвёртый, матушка правду говорит! Пойдёшь скандалить — напрочь с домом Ли разругаешься да от Чжао'эра навек отречёшься!

Ли Гуйхуа про себя подумала: «Эка невидаль! Кабы мне и впрямь дали пятьдесят лянов, так и чёрт с ними, с этими отношениями!»

Однако Бабушка Гу насквозь видела шкурные мысли снохи:

— Нынче дом Ли содержит Чжао'эра и платит за его учёбу. А ну как парень выбьется в сюцаи? Побьёте горшки сейчас — а когда семья Ли пойдёт в гору, с каким лицом набиваться в родню будете? Ты же собственными руками перекроешь дорогу своему младшему, Гу Чэню!

О большем старая женщина и мечтать не смела — надеялась лишь, что внук сдаст экзамен на сюцая. Станет, как Учитель Чжао, держать частную школу да учить ребятишек. И случись Гу Чэню подрасти да за книги сесть — неужто родной брат не выучит его по-родственному?

Своих-то учить — не чужих. Достаточно глянуть, как Учитель Чжао занимается со своим внуком и как печётся о Сяо Тяне из Сипина!

— Будь я на твоём месте, я бы пороги дома Ли оббивала да заискивала, а не козни строила! Эх, дура... — Бабушка Гу лишь махнула рукой, махнув рукой на бестолковую сноху.

Лишь упоминание о будущем маленького Гу Чэня заставило Ли Гуйхуа хоть немного прийти в себя.

Когда свекровь с деверем и невесткой ушли, Гуйхуа весь вечер ворочалась с боку на бок. Стоило вспомнить про сотню лянов серебра — сердце кровью обливалось, досада грызла изнутри. Но ради будущего младшего сынишки пришлось наступить себе на горло.

Да и страх брал верх: поднимешь шум — испортишь отношения не только с Ли, но и со старшим братом мужа. Да ещё и от свекрови влетит.

За ночь Ли Гуйхуа так и не сомкнула глаз. Утром, стеная от внутренней боли, она вздохнула и промолвила мужу:

— Пойдём сегодня в дом Ли. Ни о чём просить не будем... Зарежем курчонка, понесём в подарок. Как-никак радость у них, нельзя с пустыми руками идти.

Четвёртый Гу к тому времени и сам выбросил из головы дурные мысли.

Сомневаясь, жалея о содеянном, сгорая от досады, но надеясь подстелить соломки на будущее, супруги сгребли детей, взяли курицу, завернули в платочек пятьдесят медяков и поплелись в деревню Сипин, в усадьбу Ли Да.

***

Деревня Сипин

Ли Да поднялся ещё до рассвета и заколол хряка.

Деревенские мужики и бабы сбежались подсобить. Во дворе наскоро обмазали глиной очаг, мужики притащили длинные столы да скамьи — общественные, купленные ещё дедами на средства всей деревни. Их обычно хранили в общинном доме и вытаскивали только по случаю праздников да похорон.

Суета кипела вовсю: кто-то носил воду, кто-то мыл да крошил овощи, бабы драили до блеска горки грубых глиняных пиал и деревянных палочек.

Уже поставили подходить тесто на пышные пампушки-маньтоу. На деревенских пирах рис подавать не принято — слишком расточительно. Обычно пекут кучу кулачных маньтоу: бедняки мешают муку с отрубями, а кто богаче — кладёт чистую пшеничную.

Сегодня в доме Ли Да пекли пампушки исключительно из белой муки высшего сорта — угощение редкое, поистине роскошное!

Да к тому же целого кабана забили! Соседи сносили яйца: кто семь, кто десяток — и денег с Ли Да брать не хотели, в один голос твердя: дело общее, радость деревенская, жалко им, что ли, пару яиц? Несли пекинскую капусту, редьку; Дядя Ван притащил два подноса свежего тофу и тоже отказался от платы.

Все были благодарны Учёному Гу за его разумный совет: теперь у крестьян появилась надежда на сытую жизнь.

К тому же, когда Ван Эргоу сгинул, в доме Ван остался один-единственный наследник — Сяо Тянь. Парень всей душой любил своего родителя, Дядю Вана. И как после этого свекру со свекровью не считаться с невесткой? Внук-то вырастет, а старикам на старости лет сиделка понадобится — вот и пришлось им умерить спесь.

После пары внушений Дядя Ван стал полновластным хозяином подворья Ван.

Праздничный пир горой продолжался три дня подряд. Поздравить пришли и родня Гончара Чжу из деревни Шили, и семья Четвёртого Чжу, и вся ближняя родня из Дунпина.

Увидев, как мачеха преподносит упитанную курицу, Гу Чжао чуть не усмехнулся. Ли Гуйхуа, хоть и с трудом скрывала скупость, напустила на себя щедрый вид:

— Праздник-то какой! Что там курица да полсотни медяков! Нам с отцом ничего не надо, лишь бы ты жил в достатке!

И тут же не удержалась, добавив:

— Эх, Чжао'эр, выбьешься в люди — не забывай родных отца с матерью!

— Отца с матерью из рода Гу! — поспешно уточнила Гуйхуа.

Гу Чжао только и смог, что промолчать:

«...»

Вот теперь-то ему стало ясно, с чего вдруг скупая мачеха раскошелилась на такой щедрый подарок!

Торжества в доме Ли улеглись лишь неделю спустя. Под конец даже богатеи из городка пожаловали. Приехали они не на пир, а за выкупной доской: предлагали Ли Да ровно сотню лянов серебра, забирая реликвию себе.

Семья Ли ответила отказом.

Чтобы богачи не затаили обиду, Гу Чжао ловко прикрылся именем уездного судьи. Он вежливо объяснил, что надпись «Искусные земледельцы» дарована господином чиновником за труды на земле. А господину купцу, человеку почтенному и зажиточному, не пристало держать у себя похвалу за крестьянскую соху. К тому же весной из префектуры прибудут чиновники проверять приготовление удобрений...

Богач всё понял, спорить не стал и в знак уважения попытался вручить десять лянов серебра.

Ли Да денег не взял, но уважил гостя — поднёс ему три чарки доброго вина.

Со временем шумиха вокруг доски и награды улеглась. Гости разъехались, выпив и погуляв на славу. Прослушав вести о том, что весной чиновники сами научат всех делать удобрение, жители дальних деревень со спокойной душой разошлись по домам. В разговорах они то и дело вспоминали дом Ли Да и при упоминании Учёного Гу восхищённо поднимали вверх большой палец.

Гу Чжао тем временем отправился к старосте деревни с предложением: мол, их семья готова оплатить обработку камня с надписью «Деревня Искусных Земледельцев» и установить его прямо у въезда в Сипин.

Парень хотел воздать честь всем односельчанам, не желая забирать всю славу себе. Кабы не общий богатый урожай, привлекший внимание чиновников по хлебным сборам, не видать бы им этой наградной доски!

Староста, разумеется, согласился от всей души. Вернувшись домой, он принялся расхваливать Гу Чжао перед сыном и невесткой:

— Ох, повезло Ли Да! Какого зятя в дом взял! Вы только послушайте, как говорит, как дело ведёт — ни единого изъяна! Я перед господином окружным начальником со страху слова вымолвить не мог, а Учёный Гу держался орлом! А когда богач из городка доску выкупать припёрся, Ли Да сдуру ляпнул в лоб: «Не продаётся!». У купца аж лицо перекосилось! А выскочил Учёный Гу, замолвил пару слов — и тот отмяк, заулыбался...

Староста погладил бороду и веско заключил:

— Чует моё сердце, далеко этот Гу Чжао пойдёт!

Жена старосты лишь рассмеялась в ответ:

— Тоже мне, открыл Америку! Нынче во всей округе только об этом и говорят: Учёный Гу в люди выбьется, Чжоучжоу счастливую долю выгадал, а Ли Да зазвал в дом благополучие. С таким-то зятком у них впереди только светлые дни!

— Ты только глянь, как мачеха этого Учёного Гу из Дунпина курицу тащила! А ухмылка на роже — умора да и только! Пожалела, видать, о содеянном, да толку-то? По бумагам он, может, и Гу, а костями да душой — давно в роду Ли.

— Кто б думал, что Ли Гуйхуа ум проявит и скандалить не станет! Семья Ли поднялась, родня теперь знатная, глядишь, и дому Гу что перепадёт. Хотя кабы вспомнить: пока Учёный Гу дома жил, толку от него не было, только языками в деревне чесали да посмеивались.

Староста хмыкнул, пыхнув трубкой:

— Забыл я, какая там доска вывешивалась...

— Вот и я о том же! Пока Чжао-эр в примыши не шёл, у Ли Да хоть и водилась копейка, а такой пышности не видывали — сам уездный судья пожаловал! А ведь у этих Гу парень только нужду да неудачи знал.

— Ты к чему клонишь-то? Говори прямо, — буркнул староста.

— Да к тому, что соединились Чжоучжоу с Учёным Гу — оба сироты, без матерей росшие, — а нынче будто удачу друг другу приносят! Помнишь, прежде в деревне шептались, мол, оба тяжелодольные, родню сиротством клеймят? А оно вишь как повернулось!

Староста пораскинул умом — и верно.

— Знать, Небеса свой умысел имеют. Пожалели сироток, свели вместе, дабы на старости лет в тепле да сытости пожили.

***

Празднование в доме Ли улеглось. Приближался Новый год. Селяне суетились, докупали припасы, жарили праздничные хворосты да сладости. У Чжан Чжуцзы женился старший сын, Да-ню, и госпожа Тянь, преодолев былой стыд, поплелась к Гу Чжао просить парные надписи да иероглифы «Счастье» на свадьбу.

Свадьбу назначили на восьмой день первого месяца — день самый что ни на есть благоприятный. Госпожа Тянь звала всё семейство Ли на пир, винилась за прежние обиды, кланялась да просила Чжоучжоу обязательно прийти. Ли Чжоучжоу, зла не помня, согласился.

***

В новогоднюю ночь семья Ли сидела у очага, встречая праздничный рассвет.

Гу Чжао, ещё когда получил сотню лянов серебра, задумывал одно дело. Нынче же, пригубив пару чарок с тестем, выложил всё как есть:

— Батюшка, весной хочу поехать в уезд. Попробовать силы на экзаменах.

Он не стал хитрить, открыл душу без остатка:

— Прежде думал погодить год-другой. Учение моё дорого стоит, а дом наш только-только на ноги встал: и свадьбу сыграли, и дом поставили, да ещё отцу с мачехой восемнадцать лянов отдали. Скоплено было немного. Вот и решил не спешить, подсобирать серебра...

Ли Да степенно кивнул и спросил:

— А с Чжоучжоу переговорил?

— Батюшка, сянгун мне ещё вчера всё поведал, — смущённо отозвался Ли Чжоучжоу. — По мне, так дело доброе. Мы лишь вашего благословения ждём.

Ли Да возражать не стал. Нынче в доме дышать стало легче, а весной да летом земля принесёт ещё лянов двадцать. Коли зять рвётся к наукам — отчего не попытать счастья?

— Ступай, сдавай, — рек тесть. — А когда ехать? Я сам вас на муле отвезу.

Экзамен на сюцая длился два дня. Но ехать требовалось заранее, дабы снять покойный покой в постоялом дворе — опоздаешь, и лучшие горницы разойдутся, да и за уходом смотреть кому-то надобно. Хоть при дворах и слуги есть, а домашнего тепла да заботы они не дадут. Чжоучжоу переживал за мужа и желал ехать следом, только опасался, как бы сянгун не воспротивился.

Вечером, укрывшись тёплым одеялом, супруги шептались ласково. Гу Чжао поднял руку, дурачась словно дитя, похлопал, а после обнял талию Чжоучжоу и весело молвил:

— Вот и ладно! В чужих краях да с любимой женой — каково! Другие учёные от зависти изведутся.

От этих слов у Чжоучжоу на душе потеплело. Он и не ведал, ездят ли прочие жёны да мужья опекать своих мужей. Но коли тесть дал добро, решил после праздников наведаться в Шили, к жене Учёного Чжу, и расспросить её обо всех тонкостях.

Гу Чжао назвал день отбытия, и Ли Да крепко завязал его в памяти.

***

Настала пора новогодних визитов. В этом году гостевание давалось семье Ли легко и гладко. Навестили Дунпин, сперва завернув к старшему дяде, кабы засвидетельствовать почтение Бабушке Гу. Как старуха и наказывала, гостинцы принесли не слишком роскошные, но и не скупые — аккурат по чину.

Старший дядя с супругой встретили их с великой радостью.

После полумесяца шумных праздников, когда вся деревня наперебой хвалила Чжоучжоу, тот научился держаться с достоинством: смущение и нерешительность ушли, уступив место сдержанной вежливости.

Когда молодая пара с подарками направилась к Четвёртому Гу, госпожа Чжу, заметив это, молвила свекрови:

— А Чжоучжоу-то как степенен стал!

Бабушка Гу тоже осталась довольна. Хоть лицом Чжоучжоу и не вышел под стать её красавцу-внуку, да нравом оказался хорош — хозяин бережливый, домовитый.

— Похвалу снискал, а спеси не набрался. Добрый парень, — веско уклюнула старуха.

***

У мачехи стол был накрыт с невиданной щедростью — словно на свадебный пир. Гу Чжао сразу раскусил её замысел. Поклёвывая угощения, он заботливо подкладывал кусочки Чжоучжоу, а сам как бы между делом проронил:

— Весной собираюсь в уезд, дерзнуть на экзаменах... Душа не успокоится, пока не попробую. Да вот беда: не добавит ли матушка пару медяков на дорогу?

Ли Гуйхуа аж поперхнулась.

А ведь она всю неделю вынашивала мысль вытянуть серебра! Забыть про сотню лянов она физически не могла — жаба давила, ночами не спала. Скандалить нельзя, но ведь «одолжить» лянов десять-то можно? Мотивировать тем, что строительство дома разорило, долги висят, да ещё малютка Гу Чэнь растёт — пропитание дорогое. А раз родня — неужто Чжоучжоу станет требовать долг назад прямо сейчас?

Ради этого Ли Гуйхуа и раскошелилась на пышный обед — подольститься, ублажить. Чтобы после никто в деревне не посмел упрекнуть её в бесстыдстве!

Четвёртый Гу ведал про выкрутасы жинки и молча потакал.

И надо же — Гу Чжао опередил её!

Опешив, Ли Гуйхуа выдавила:

— Да вы же сотню лянов получили! И того не хватает, что у меня на дорогу просишь?!

Вот уж точно: отданный зять — что выплеснутая вода, о чужом доме печётся, свой забыл!

— Матушка, вы же ведаете: учение мне даётся тяжело. После того как вошёл в семью Ли, то за Чжоучжоу ухаживай, то землю паши — иначе в страду не сдюжить. На чтение книг и учёбу от силы месяц в году и остаётся спокойным, а наша сотня лянов — ещё неизвестно, хватит ли ее, кабы придётся сдавать не один раз...

Ли Гуйхуа едва не задохнулась от возмущения. Ей хотелось крикнуть: «Так на кой чёрт ехать, коли сам знаешь, что бестолочь?! Зачем деньги переводить, отдай лучше мне на уважение!».

— Эх... — вздохнул Гу Чжао. — Как вывесили мою фамилию на позорном столбе, так с тех пор покой и потерял. Пока не сдам — не успокоюсь, до конца дней буду штурмовать учение! Чжоучжоу меня жалеет, денег не жалеет. Да только сотня лянов лишь со стороны кажется кучей. А поездки в префектуру, жильё, два экзамена за три года, кисти, тушь да бумага... Кто знает, сколько попыток понадобится!

Ли Чжоучжоу не нравились эти дурные предзнаменования, но перед выходом муж велел ему изображать «главу семьи» и молчать, пока сам Гу Чжао ведёт разговор.

Потому Чжоучжоу лишь низко клонил голову, делая вид, что увлечён едой.

— Чжоучжоу, ты... ты и впрямь согласен на это? А свёкор твой что молчит?! — заикаясь, вытаращилась Ли Гуйхуа.

Ли Чжоучжоу отложил палочки и степенно промолвил:

— Раз сянгун желает учиться — пусть учится. Батюшка сам обещал весной отвезти нас в уезд и побыть там пару дней. — И, немного помедлив, веско добавил: — Я верю, что на сей раз у сянгуна всё получится.

Нельзя навлекать беду дурными словами перед дорогой — а ну как Небеса услышат?

Ли Гуйхуа обомлела. Судя по тону Чжоучжоу, тот вовсе не собирался экономить и верил в своего разорителя до последнего.

Занять денег у этой парочки стало совершенно невозможно.

***

После обеда перебросились ещё парой сухих фраз и отбыли. Едва переступили порог, Ли Чжоучжоу шепнул мужу:

— Скорее сплюнь! Тьфу-тьфу-тьфу!

Гу Чжао недоумённо хлопнул глазами, но послушно сплюнул трижды через плечо.

Чжоучжоу облегчённо перевёл дух:

— Сянгун, не накликай беду! Вдруг Небеса услышат да всерьёз примут?

Гу Чжао всё понял. Глаза его засияли добрым смехом, а губы расплылись в улыбке:

— Ладно-ладно, не буду. Тем паче мой Чжоучжоу только что замолвил за меня доброе слово.

— Всё дурное — прочь! — поспешно сказал Чжоучжоу.

Гу Чжао улыбнулся: Чжоучжоу и впрямь опекал его, словно дитя.

***

На пятый день отправились в деревню Шили, в дом Учёного Чжу. Тот во время академических каникул не возвращался домой — в уездном училище ни дров, ни угля не выдавали, да и еды не полагалось. К тому же к осенним областным экзаменам следовало готовиться дома.

Принесли подарки. Родители и жена Учёного Чжу встретили гостей с превеликим радушием. Сам Учёный Чжу в беседе с Гу Чжао не скрывал лёгкой зависти: сам-то он видел главу округа лишь издали на экзаменах, а не разговаривал с ним.

Окончив обмен любезностями, перешли к наукам. Гу Чжао обмолвился, что весной планирует сдавать экзамен. Учёный Чжу про себя подумал, что познания Гу Чжао слабоваты: тот учился в деревне у старого и упрямого сюцая, да ещё с навозом этим возню устроил — откуда взяться глубоким знаниям?

Впрочем, вслух ничего не сказал. Семья Ли нынче разбогатела, им сотни лянов на «попытку» не жалко. А вот его собственной семье каждый казенный медяк давался с трудом: если опять провалится — ждать целый год, а старые родители гнут спины в поле.

Прощаясь, они пожелали друг другу исполнения надежд и успехов на экзаменах.

Гу Чжао искренне желал Чжу Ли сдать экзамен на цзюйжэня и принести славу роду. А вот пожелания Учёного Чжу были скорее данью вежливости: он искренне сомневался в успехе Гу Чжао, пророча тому верный провал.

http://bllate.org/book/15349/1423489