Готовый перевод Governor’s Illness / Глава сыска болен: Глава 10. Сгущая осенние воды

Глава 10. Сгущая осенние воды

Дай Шэнъянь, старый хрыч, особенно любил Павильон лазурной дали, даже школу устроил там. В последние дни снег больше не шёл, в башне расставили несколько жаровен с углями, и Се Цзинлань, укутанный, словно пушистый комок, больше не боялся холода с озера.

Глубокой зимой вид на Туманный пруд был особенно бескрайним и пьянящим: небо и вода почти сливались в один цвет — всё было белым-бело, и лишь посредине пролегала тушью нарисованная гряда дальних гор. В какой-то миг всем показалось, будто они сидят внутри картины с горным пейзажем.

Сяхоу Лянь пришёл сюда чисто для отмазки. Каждый урок он для вида ставил книгу на стол, а под ней прятал сборник историй. Когда было настроение — слушал краем уха про человеколюбие, долг, ритуал и мудрость, когда не было — либо спал, либо читал свои книжонки.

Дай Шэнъянь, видя его нерадивость, досадовал, что из него не выковать железо. Поначалу ещё подгонял, но потом махнул рукой и оставил его в покое.

Се Цзинлань же слушал сосредоточенно, ни на что не отвлекаясь. Не прошло и нескольких дней, как его книга покрылась густой сетью пометок, от одного взгляда на которые у Сяхоу Ляня начинала кружиться голова и шевелились волосы на затылке.

У Дай Шэнъяня уроки были устроены занятно: он читал лекцию только до полудня, а после обеда велел Се Цзинланю читать книги, а сам садился на смотровой площадке первого этажа удить рыбу. Если у Се Цзинланя возникали вопросы, он мог подойти и спросить. Во время ответов на вопросы Се Цзинлань стоял рядом, почтительно внимая, и часто одна беседа затягивалась на добрых полчаса. Сяхоу Лянь, маясь от безделья, только и ждал, когда отпустят домой ловить воробьёв.

Дай Шэнъянь, глядя на это, только качал головой и говорил:

— В учении главное — размышление. Где размышление, там непременно сомнение. Где сомнение, там непременно вопрос. Сяо Лянь, неужели тебе нечего спросить?

Се Цзинлань заметил:

— Он даже книг не читает, о чём ему спрашивать? Его, наверное, интересует только, какой способ ловить птиц самый действенный.

Сяхоу Лянь улыбнулся:

— Молодой господин знает меня лучше всех.

Дай Шэнъянь безнадёжно вздохнул:

— Эх, дитя, набрался бы ты ума-разума.

Сяхоу Лянь тоже вздохнул с досадой и сказал:

— Ладно, учитель, это вы меня попросили спросить.

— О? Ну-ка, скажи, что у тебя на уме.

Се Цзинлань тоже покосился на него. Сяхоу Лянь высунул язык и спросил:

— Осмелюсь спросить, учитель, а Конфуций — самый учёный из всех конфуцианцев?

Дай Шэнъянь ответил:

— Разумеется.

— А ему самому приходилось учить наизусть «Мэн-цзы» и танские стихи, писать восьмичленные сочинения?

Дай Шэнъянь усмехнулся:

— Когда родился Мэн-цзы, Конфуция уже сто лет как не было в живых. Как же он мог учить «Мэн-цзы»? А танские стихи и восьмичленные сочинения — и подавно. Сяо Лянь, вопрос твой, право слово, слишком уж несерьёзен.

Сяхоу Лянь протяжно «о-о-о» сказал:

— Самый учёный Конфуций и то не должен был учить эту ерунду. Тогда зачем нам-то это учить?

Дай Шэнъянь потерял дар речи и наконец махнул рукой:

— Будет, будет, я тебя больше не трогаю.

Сяхоу Лянь с тех пор обрёл свободу: нужно было лишь каждый день сдавать по несколько экзаменационных стихотворений, и дело с концом. Но эти стихотворения тоже изрядно мучили. Сяхоу Лянь чесал затылок, ломал голову, то и дело тайком подглядывал в упражнения Се Цзинланя, а потом сам сочинял абы как, выдавливая из себя жалкие несколько строк. Эти дни были невыносимо тяжкими, Сяхоу Лянь прямо чувствовал, что поседеет раньше времени.

Впрочем, уроки Дай Шэнъяня не были до конца скучными: в перерывах он часто рассказывал забавные истории из своих странствий или же страшные сказки из каких-нибудь книг.

Только вот сам Дай Шэнъянь, хоть и выглядел худым, тщедушным, с виду честным и добропорядочным, образцовым старым книжником, вкусы имел претяжёлые: девять из десяти его историй были страшилками, причём некоторые — особенно жуткими, вроде «Человеческий лик на руке», «Призрачная рука из-под кровати», «Смеющийся цветок в горах» и тому подобное.

Се Цзинлань, по правде говоря, считал, что Дай Шэнъянь тратит время на эту ерунду зря, лучше бы побольше рассказывал о канонических смыслах Мэн-цзы. Но он не решался возражать и поначалу собирался просто пропускать рассказы учителя мимо ушей, занимаясь своим делом, но не заметил, как и сам увлёкся рассказами Дай Шэнъяня, и незаметно для себя прослушал бесчисленное множество мрачных и жутких историй о привидениях.

Сяхоу Лянь от природы был смел, эти страшилки были для него лёгкой закуской между делом; он слышал истории и пострашнее, и покровавее. А вот Се Цзинлань слушал такое впервые, и от этого у него волосы вставали дыбом, а по коже бежали мурашки. Но уши его не слушались: даже когда на душе становилось не по себе, он не мог удержаться и вслушивался. А по ночам ворочался с боку на бок, сам не свой вставал и проверял, не выросла ли у него на руке человеческая морда.

За окном зашумел дождь, сначала редкий, потом всё сильнее, вперемешку с завываниями ветра. Черепица на крыше звонко стучала под ударами капель. Се Цзинлань никак не мог уснуть, босиком, волоча за собой одеяло, вышел в наружную комнату к Сяхоу Ляню, но увидел лишь пустую постель.

Куда этот парень удрал среди ночи?

Неужели его утащила женщина-призрак…

Сяхоу Ляня, конечно, не утащила никакая женщина-призрак. В этот момент он пробирался под карнизами, в несколько прыжков и перебежек влез через окно в кабинет Се Бинфэна.

Кабинет Се Бинфэна был куда больше, чем у Се Цзинтао, просто книг было — тьма тьмущая, глаза разбегались. Сяхоу Лянь сразу направился к письменному столу, один за другим открыл ящики и вытащил пачку писем. Письма эти лежали в незапертых ящиках как попало, похоже, не представляли собой никакой тайны. Сяхоу Лянь, обладая способностью запоминать всё с одного взгляда, занёс в память все имена из писем, заодно пробежав глазами и по содержанию.

Досуг Се Бинфэна был до крайности скучен: в письмах речь шла либо о цине, шахматах, каллиграфии и живописи, либо о текущих государственных делах — засуха в Восточном Чжэцзяне, наводнение на Хуанхэ, набеги татар на границу, и всё это перемежалось гневными тирадами против евнухов.

Внезапно снаружи послышались торопливые шаги. Сяхоу Лянь вздрогнул от испуга, быстро сунул письма обратно в ящик, закрыл его и, перекувыркнувшись, спрятался в шкаф.

Дверь распахнулась, двое ввалились внутрь, налетев на стол, и всё это сопровождалось прерывистым дыханием и похотью.

Кто это такой смелый, чтобы заниматься этим в кабинете Се Бинфэна?

— Ах ты, напасть моя, закрой скорее дверь.

— Сквозь прерывистое дыхание раздался жеманный женский голосок.

— Ладно, ладно, сейчас закрою.

— ответил мужской голос.

Сяхоу Лянь не смел дышать, сжавшись в комок в шкафу, не шевелясь.

Двое были в самом разгаре страсти, письменный стол ходил ходуном, женские стоны «ой-ой-ой» становились всё громче, перемежаясь с тяжёлым мужским дыханием.

Сяхоу Лянь не был невинным юнцом, не знающим жизни: он тайком перелистывал несколько запретных картинок, которые его мать прятала в укромном месте. Хоть сам он ещё не пробовал этого дела на практике, но прекрасно понимал, что к чему между мужчиной и женщиной, и от этого покраснел.

Он осторожно приоткрыл дверцу шкафа на щёлочку и увидел на столе две обнажённые плоти, тесно сплетённые в объятиях. Женщина закрыла глаза, выражение её лица было словно и мучительным, и блаженным. Мужчина стоял спиной к Сяхоу Ляню, и каждый его толчок заставлял стол содрогаться.

Женская рука гладила мужскую спину, скользя вверх вдоль позвоночника. Вдруг эта, казалось бы, бескостная рука ухватилась за один из позвонков мужчины, с силой дёрнула и сжала его — раздался отчётливый хруст ломающейся кости, затем глухой стон мужчины, и он, словно рваный мешок, рухнул на пол.

Его зрачки расфокусировались — он был явно мёртв.

Это был первый раз, когда Сяхоу Лянь увидел настоящего мертвеца. Оказывается, смерть человека так ужасна на вид — это не аккуратные строчки мелкого уставного письма в книжках и не один взмах ножа, как рассказывала мать. Труп ещё источал тепло, уставившись налитыми кровью глазами. Сяхоу Лянь, вглядываясь в серое лицо, чувствовал, как его рука, держащаяся за дверцу шкафа, холодеет с каждым дюймом.

Зажав рот рукой, он, дрожа от страха, закрыл дверцу шкафа, ожидая, когда эта женщина уйдёт.

Вдруг жеманный голосок раздался снова:

— Маленький воришка в шкафу, выходи-ка.

Его обнаружили!

Сердце у Сяхоу Ляня колотилось как бешеное, он колебался, выходить или нет.

Внезапно тонкий, как крыло цикады, нож вонзился в щель дверцы шкафа, всего в вершке от носа Сяхоу Ляня. Сяхоу Лянь уставился на сверкающее, как вода, лезвие, и сердце едва не выпрыгнуло у него из горла.

— Если я сделаю ещё один удар, то прольётся кровушка.

Сяхоу Лянь одной рукой закрыл глаза и, смирившись с судьбой, вылез из шкафа:

— Сестрица, пощадите! Я ничего не видел, ничего не знаю!

— Ой?

— удивился голос.

— Интересно, кто это такой смелый, что среди ночи забрался в хозяйский кабинет. А, это же паршивец Сяхоу.

Сяхоу Лянь опустил руку и увидел, что на него с насмешливой улыбкой смотрит красивая женщина. Женщина была одета в платье служанки из усадьбы Се, после недавней «битвы» ещё не успела привести себя в порядок: одежда была полураспахнута, обнажая округлые плечи и грудь.

Женщина засунула руку под мышку, рванула — и эти две белые груди вдруг оказались сорваны! Затем она подняла руку, содрала с лица маску из человеческой кожи, открыв чистое, изящное, благородное истинное лицо. Она повертела шеей, потянулась руками — и с хрустом костей вдруг стала выше на несколько вершков.

На глазах у ошарашенного Сяхоу Ляня она из женщины превратилась в мужчину.

— Ты… ты — брат Цю!

Киннара Цю Е, один из восьми отделов Цзялань. Сяхоу Лянь часто видел его в горах, у него был отличный характер, и обычно он был первым кандидатом, у кого они с матерью могли перехватить еду.

Сяхоу Ляня вдруг осенило: разве тот нож только что не был парным мечом Цю Е — «Осенние воды»?

Кто бы мог подумать, что их первая встреча внизу, в городе, будет такой… словами не передать.

Сяхоу Лянь долго не мог вымолвить ни слова.

— Ты, похоже, ещё не знаешь моего мастерства?

— Цю Е ослепительно улыбнулся Сяхоу Ляню.

— Это моя семейная техника сжатия костей и смены облика.

— Слышал, но не видел. Лучше один раз увидеть, чем сто раз… услышать.

— Рот у Сяхоу Ляня мог вместить целое яйцо.

Цю Е любезно помог Сяхоу Ляню закрыть рот и, сияя улыбкой, сказал:

— Нам с тобой, видно, на роду написано встретиться. В таком месте — и то столкнулись. Мой «Осенние воды» чуть не прикончил тебя.

Сяхоу Лянь промолчал, но подумал про себя: от такой судьбы лучше бы отказаться.

Цю Е продолжал:

— Сяо Лянь, я вижу, у тебя кости необычные, талант от природы. Так вот: если твоя мать, не дай бог, сложит голову в Западных краях, ты приходи ко мне, становись моим учеником, учись моему искусству. В будущем захочешь охмурять женщин — будешь охмурять, захочешь соблазнять мужчин — будешь соблазнять. Ну как, хорошо?

Хорошо, да ни фига! Ни мужик, ни баба — он такое учить не хотел.

Сяхоу Лянь замотал головой, как болванчик.

Цю Е разочарованно ткнул Сяхоу Ляня в голову:

— Эх ты, малявка, не понимаешь ты всех прелестей сжатия костей и смены облика. Другие хотят учиться — я ещё и не учу.

— Мне достаточно выучить искусство меча.

— Образ нежного старшего брата Цю Е в голове у Сяхоу Ляня полностью разрушился, и теперь даже разговаривать с ним было неловко.

— Я положусь на свой меч в руке, и он сделает меня непобедимым, одиноким под небом. Не утруждайте себя, ваша милость. И потом, моя мать обязательно вернётся целой и невредимой.

— У тебя даже приличного меча нет, а туда же — «одиноким под небом»?

— Когда-нибудь будет.

— буркнул Сяхоу Лянь.

— Брат Цю, а вы-то как здесь оказались? Кто-то заказал этого человека? Он мне кажется знакомым, вроде управляющий из усадьбы Се.

— Забыл правила Цзялань? Каждый делает своё дело, не мешая другим. Иди скорее спать. Когда будет время, брат придёт к тебе поиграть.

— … Ладно.

Сяхоу Лянь ушёл, оглядываясь через каждые три шага. Ему очень хотелось спросить у Цю Е, как тот обманул управляющего, заставив его думать, что он — женщина?

Ведь строение мужчины и женщины… разве не разное? Неужели все картинки из спальни — обман?

Сяхоу Лянь в итоге так и не решился спросить.

Цю Е, проводив Сяхоу Ляня, достал из-за пазухи другую маску из человеческой кожи, надел на лицо, затем стащил с мертвеца одежду и надел на себя. Перед уходом не забыл стереть следы Сяхоу Ляня на подоконнике, прибрал место происшествия, закрыл дверь и ушёл, неся труп на спине.

Если бы кто-то случайно проходил мимо, он непременно перепугался бы до смерти, потому что человек, нёсший на спине, и человек, которого несли, были как две капли воды похожи.

Сяхоу Лянь, погружённый в раздумья, вернулся во двор Осенних платанов. Только он открыл дверь, как увидел Се Цзинланя, который, укутавшись в одеяло, сидел на краю его кровати и клевал носом.

Сердце Сяхоу Ляня едва не выскочило: сколько этот парень тут сидит?

Се Цзинлань протёр глаза, поднял голову и сонно пробормотал:

— Ты куда ходил? Почему так долго?

— Я в уборную ходил.

Се Цзинлань подозрительно посмотрел на него:

— У тебя что, запор? Так долго?

— Вроде немного есть…

— Сяхоу Лянь смущённо соврал и подтолкнул его: — Ты чего тут сидишь? Я спать хочу.

Се Цзинлань постоял немного, потом нерешительно сказал:

— Э-э… на улице холодно. Может, пойдёшь ко мне в спальню спать?

— Где холодно? Две печки стоят.

— Сяхоу Лянь, глядя на мученическое выражение лица Се Цзинланя, вдруг всё понял: — Ты что, боишься один спать?

— Иди ты! Это ты боишься! Я всегда один сплю.

Но в последнее время старый Дай понарассказывал столько страшилок…

Сяхоу Лянь уже знал ответ, но, чтобы не ударить в грязь лицом перед Се Цзинланем, промолчал и, как ни в чём не бывало, подхватил свою подушку и одеяло и подтолкнул Се Цзинланя обратно в спальню.

— Пошли, пошли. На улице и правда холодновато.

С Сяхоу Лянем в комнате Се Цзинлань сразу почувствовал себя гораздо спокойнее. Дождь уже перестал, в темноте стояла тишина. Он слышал дыхание Сяхоу Ляня и шорох, когда тот ворочался.

— Молодой господин, ты спишь?

— тихо спросил Сяхоу Лянь.

— Ещё нет.

— Можно задать тебе один вопрос?

— Спрашивай.

— Если чиновников поймают на создании тайных клик ради личной выгоды, какое наказание им грозит?

— Где друзья, там и клики. Учёные презирают друг друга: либо объединяются по учительской преемственности, либо делят на своих и чужих по землячествам. Клик Ню, Ли, Чжэцзянская, Аньхойская — всех не перечесть. Это дело может быть и мелким, и крупным — смотря с кем создавать клику и ради какой выгоды.

— Гм…

— Сяхоу Лянь долго размышлял, мучительно подбирая слова.

Какую клику? Он, конечно, не мог назвать имена Се Бинфэна и всей его компании собутыльников.

Ради какой выгоды? Кажется, никакой особой выгоды у них не было — просто чай пили, картины оценивали да евнухов ругали.

Как же это сказать? Сяхоу Лянь впервые подумал, что учёба всё-таки пригождается: хотя бы можно без умолку заливать и морочить людям голову.

— Приведи несколько примеров, я послушаю.

Се Цзинлань задумался и сказал:

— Про «Запрет на партии» при Хань знаешь?.. Ладно, ты, конечно, не знаешь. Верховный наставник Доу У вместе с книжниками ввёл войска во дворец, желая устранить клику евнуха Цао Цзе, но сам был схвачен Цао Цзе. Ли Ин и прочие книжники подали доклады с изложением дела, но Цао Цзе обвинил их в намерении устроить мятеж. Ли Ин, Ду Ми, Фань Пан и другие великие учёные того времени были казнены, а по делу проходило более семисот человек.

Мамочки, вот это страшно.

Сяхоу Лянь вспомнил содержание писем: там не было ни слова о вводе войск во дворец или чём-то подобном. Должно быть, не так серьёзно.

— А если они просто вместе чай пили, картины оценивали, евнухов ругали да девку звали песенки попеть?

— Это называется «учёное собрание». Даже если это и приплетут, максимум скажут, что чиновникам нельзя посещать публичных девок, и оштрафуют на жалованье. Однако… евнухи всегда мелочны и злопамятны. Если раздуть, могут и шапку «нерадивости и пренебрежения долгом» навесить.

Сяхоу Лянь вздохнул с облегчением. Выходит, Се Бинфэну ничего не грозит, можно не беспокоиться.

Но тут спросил Се Цзинлань:

— С чего это вдруг ты спрашиваешь?

— Да так, просто интересуюсь. Вдруг я когда-нибудь подамся в чиновники, тоже надо будет клику создать да найти покровителя?

— отмахнулся Сяхоу Лянь.

— Пф, забудь. Ты даже на сюцая не сдашь. Хотя, если у тебя руки-ноги на месте, может, и пристроишься в судебные приставы.

Сяхоу Лянь не ответил. В комнате вдруг стало тихо. Луна вышла из-за облаков, и лунный свет залил комнату.

— Слушай, молодой господин, а ты в будущем не примкнёшь к евнухам?

— Сяхоу Лянь повернулся на бок и посмотрел на Се Цзинланя.

Се Цзинлань на мгновение опешил, потом сказал:

— Учитель говорил: «Мир полон трудностей, но в сердце важно хранить добро». Я, конечно, не стану псом евнухов. В крайнем случае, когда евнухи начнут мутить при дворе, я уеду служить в провинцию, буду охранять покой на местах. А когда смута уляжется, вернусь ко двору и буду помогать восстановлению государства.

— А если ты попадёшь в безвыходное положение и у тебя не будет выбора?

— Жизнь и смерть — судьба. Я не могу решать, жить мне или умереть, но я хотя бы могу решить, какой дорогой идти.

Он хотел ещё что-то добавить, но, повернув голову, увидел, что Сяхоу Лянь уже не реагирует, слышно только его ровное дыхание.

Уснул, оказывается.

Се Цзинлань перевернулся на другой бок и посмотрел на безмятежное спящее лицо Сяхоу Ляня. Лунный свет, проходя сквозь оконную бумагу, ложился на его щёки, гладкие, как тонкий фарфор, покрывая их струящимся сиянием. Он смотрел на него довольно долго, потом закрыл глаза и тоже погрузился в глубокий сон.

http://bllate.org/book/15333/2087745