Готовый перевод Governor’s Illness / Глава сыска болен: Глава 11. Шелест листвы

Глава 11. Шелест листвы

Самое холодное время миновало, день ото дня становилось теплее, изредка уже можно было услышать птичье пение. Дай Шэнъянь, охваченный игривым настроением, водил Се Цзинланя и Сяхоу Ляня по всему городу: сегодня занятия устраивали в храме Конфуция, завтра — в Каменной крепости, послезавтра — снова перебирались в Переулок чёрных одежд.

Се Цзинлань с детства редко выходил за ворота, почти не бывал на загородных прогулках в праздник Чистого света, а уж тем более ему не доводилось пускать по реке цветные фонарики в праздник Середины лета. Теперь же, под водительством Дай Шэнъяня, он за несколько коротких дней вдоволь насмотрелся на озёра и горы Цзиньлиня, и прежняя мрачность на душе развеялась без следа, настроение заметно посветлело.

С Дай Шэнъянем, который оберегал его, и Сяхоу Лянем, который день-деньской веселился рядом, Се Цзинлань стал гораздо открытее. Дай Шэнъянь видел это и был весьма доволен.

Впрочем, надо сказать, Сяхоу Лянь был человеком воистину заразительным. Позавчера Се Цзинлань вдруг обнаружил, что сам, когда читает и пишет, тоже начал трясти ногой. Это его порядком напугало, и он поспешил исправить привычку, стал следить за каждым своим движением — как ходит, сидит, лежит, — боясь уподобиться Сяхоу Ляню в его разгильдяйстве.

Что до самого Сяхоу Ляня, затея Дай Шэнъяня пришлась ему как раз по душе. Его задница от природы враждовала с любой скамьёй — он вечно не мог усидеть на месте, едва садился, как тут же ему приспичивало то по малой нужде, то пить, а потом и вовсе след простывал.

Даже такой терпеливый человек, как Дай Шэнъянь, не выдержал и с досадой произнёс:

— Сяо Лянь, ну хоть немного уважь меня. Я уже расхвастался, в эти дни то и дело приходят письма от друзей — поздравляют, что я обрёл гениального ученика. Просят почитать твои сочинения. Что мне теперь делать?

— Мои каракули, похожие на собачью походку, кому же такое покажешь? Может, отправите вместо них сочинения молодого господина, скажете, что это я написал? А через некоторое время вы скажете: «В детстве гениален, а в зрелости — не очень», — напишете «Оду увядающей юности» для всеобщего обозрения, и мне не придётся больше притворяться вундеркиндом.

Дай Шэнъянь не знал, плакать ему или смеяться:

— Ладно, ладно, ты всё уже придумал. Я так и сделаю.

В тот день Дай Шэнъянь привёл их обоих к Башне Погони за луной. Башня была очень высока; подняв взгляд, можно было увидеть, как внизу раскинулись дома и улицы, словно звёзды на шахматной доске, а вокруг высились крепостные стены. Дальше, в дымке, виднелись тёмно-синие горы. Се Цзинлань никогда не бывал на горе Тайшань, но сейчас ощутил то самое чувство, что описывали словами «взошёл на Тайшань и увидел, как мал поднебесный мир».

Однако Башня Погони за луной выходила на улицу, находилась в самом центре шумного торжища, где гомон стоял невообразимый, а торговцы и носильщики тёрлись плечами. Се Цзинлань нахмурился:

— Как здесь шумно, разве можно сосредоточиться на учёбе?

Дай Шэнъянь вопросом на вопрос ответил:

— Сегодня мы говорим о «Нравах царств». Не побывав на рынке, среди простого люда, как узнать о нравах, царящих в государстве?

Се Цзинлань с каменным лицом подумал: «Уж не хочет ли старик просто сам развлечься, а стесняется бросить меня, ученика?»

Не слишком охотно приняв теорию Дай Шэнъяня, он хотел было попросить Сяхоу Ляня растереть тушь и подать кисть, но, обернувшись, увидел, что скамья пуста.

Вздохнув, он понял — надежд на Сяхоу Ляня больше нет.

К полудню Дай Шэнъянь закончил всё, что хотел рассказать. Они посидели вдвоём, выпили чайник чаю, но Сяхоу Лянь так и не появился. Дай Шэнъянь покачал головой:

— Похоже, Сяо Лянь потерял интерес к моим страшным историям.

Се Цзинлань, стиснув зубы, заступился за Сяхоу Ляня:

— Он по природе своей шаловливый и непоседливый, учитель, не вините его.

— Ха-ха-ха, конечно, конечно. Жаль только, сегодняшняя история, которую я собирался рассказать, в сотню раз увлекательнее прежних. Сяо Ляню не услышать её — его потеря.

Се Цзинлань заинтересовался:

— О?

Дай Шэнъянь погладил бороду, но не спешил рассказывать о своём приключении, а спросил:

— Цзинлань, слышал ли ты когда-нибудь о «Семилистной Цзялань»?

Листья давно облетели, кругом остались лишь голые ветви. В просветах между ними виднелись слои черепицы, издалека похожие на чешую каменного окуня. Сяхоу Лянь привык лазить по высоте; то он повисал на кронштейнах, раскачиваясь, то бегал и прыгал по крышам. Иногда прохожие замечали его обезьяноподобную фигуру и хотели прикрикнуть, чтобы он слезал, но в следующий миг Сяхоу Лянь уже исчезал за черепичными коньками и стенами домов.

Устав лазать, Сяхоу Лянь вскарабкался на старую софору, достал из-за пазухи пирожное и приготовился как следует отдохнуть.

Под софорой вплотную к ней примыкал двор, и голые густые ветви нависали над ним. Во дворе стоял лишь один маленький домик под черепицей, окна и двери были наглухо закрыты, казалось, там никто не живёт.

Он уже запихнул в рот два куска, когда кто-то толкнул плетёную калитку. Вошёл человек в чёрном халате. Он ступил на землю, на тень, отбрасываемую ветвями софоры, и остановился посреди двора. Сяхоу Лянь видел только его спину, на которой был вышит оскалившийся летящий дракон с глазами, как медные колокольчики, и ощеренными клыками.

Восточное ведомство?

— мелькнуло подозрение в голове Сяхоу Ляня.

Человек огляделся вокруг и сказал в пустоту:

— От господина евнуха приказ: убить Се Бинфэна. Как только увидим голову — триста лян золота, сполна, как и обещано.

Три слова «Се Бинфэн» словно громом ударили Сяхоу Ляню в уши. Пирожное застряло в горле, он едва не закашлялся, изо всех сил зажал рот рукой и медленно проглотил.

Под стрехой мелькнул чёрный подол, и Сяхоу Лянь услышал странный голос — похожий на шипение змеи, на скрежет пилы по струне, хриплый и неприятный:

— Правило Цзялань: сначала доброе дело, потом добрый плод.

Цзялань!

— Сяхоу Лянь вздрогнул.

— Триста лян — не малая сумма. Откуда господину евнуху знать, что вы справитесь?

— Мы — асуры-демоны, мы — мясницкий нож в руках Будды. Кого демон пришёл убить, тот спасётся? Ты не веришь в Будду, так уж поверь в демонов.

— Сначала сто лян задатка. Когда сделаете дело — ещё двести.

— Разве в храме, когда молишься, тоже торгуешься?

Надзиратель холодно усмехнулся:

— Ты что, взаправду считаешь себя Буддой? Господин евнух даёт вам работу — это ваше счастье. За вами уже увязалась Гвардия в парчовых одеждах. Если Восточное ведомство не поможет, ещё неизвестно, сможете ли вы и дальше так же вольно разгуливать.

Человек в чёрном сделал успокаивающий жест и сказал:

— Я никогда не говорил, что я Будда. Будда в Цзялань — только настоятель, его зовут Будда Убивающий Сердце. Мы все — лишь демоны, которыми он повелевает.

Он скривил губы в насмешливой улыбке и продолжил:

— Кого поймала Гвардия в парчовых одеждах, мы оба знаем. Ваши, из Восточного ведомства, способности едва ли сравнимы с Гвардией.

Выражение лица надзирателя изменилось, он фыркнул:

— Ладно. Зови своего Будду, пусть поговорит со мной.

Человек в чёрном покачал головой с улыбкой:

— Настоятель на высоте, как же ему касаться мирской пыли? Моё время ограничено. Я досчитаю до трёх. Если сделка не состоится, я уйду.

Не дожидаясь ответа надзирателя, он приоткрыл тонкие губы и произнёс первое число:

— Один.

Надзиратель сжал губы, лицо его исказила досада.

Человек в чёрном медленно отсчитал второе:

— Два.

Рука надзирателя, лежавшая на рукояти меча, дрогнула, он словно собирался заговорить.

— Три.

Человек в чёрном вздохнул.

— Жаль.

— Погоди, — сказал надзиратель.

— Завтра, в полдень, в третью стражу, приходи к Восточным городским воротам. Триста лян золота будут лежать в гробу, который повезут из города.

Человек в чёрном улыбнулся:

— Твоё желание, Цзялань услышала.

Едва он договорил, как вдруг налетел сильный ветер. Пирожные, что лежали за пазухой у Сяхоу Ляня, все рассыпались, и крошки дождём посыпались на голову надзирателя. Сяхоу Лянь от неожиданности вскочил и полез вверх. Надзиратель громко вскрикнул и метнул в Сяхоу Ляня железный коготь.

Сяхоу Лянь не успел уклониться — коготь впился ему в левое плечо. В тот же миг острые когти разорвали кожу и плоть, кровь хлынула наружу, пронзив болью до самого сердца. Надзиратель потянул за верёвку, и Сяхоу Ляня подбросило в воздух, а затем, словно рваный мешок, перевернуло и швырнуло на землю.

Он обернулся и посмотрел на человека в чёрном. Тот стоял под стрехой, капюшон скрывал лицо, виднелся лишь бледный подбородок. Он не выказывал никакого желания вмешиваться.

Страх навалился на сердце, словно по спине поползли ледяные мурашки. В голове Сяхоу Ляня билась только одна мысль: «Бежать!»

В тот миг он вдруг понял, что значит быть убийцей. Не взмах меча, не похищение души, а быть с тенью смерти постоянно рядом.

С трудом поднявшись на ноги, он не мог вырваться из железной хватки когтя. Надзиратель вытащил свой парчовый меч и направился к Сяхоу Ляню. Сяхоу Лянь, стиснув зубы, поднял правую руку, и из рукава с резким свистом вылетела стрела.

Внезапно короткий клинок, тонкий, как крыло цикады, серебристый и блестящий, как вода, опередив стрелу, сначала срезал её, а затем устремился прямо к груди Сяхоу Ляня.

Клинок пронзил кожу на груди Сяхоу Ляня. Он отчётливо ощутил ледяную температуру лезвия, горячая, тёплая кровь хлынула наружу. Однако лезвие не пошло дальше, а, наоборот, втянулось обратно в рукоять.

Сяхоу Лянь с готовностью ухватился за рукоять торчащего из груди ножа, рухнул на землю, прикусил язык и с силой выплюнул несколько глотков крови, вытянул шею, вытаращил глаза и замер. Притворялся мёртвым он так натурально, что лучше и не придумать.

— Простите, что заставил вас смеяться. Это мелкий демон из Цзялань, забрался сюда тайком поесть пирожных, как раз наткнулся на нашу сделку.

Человек в чёрном виновато улыбнулся.

— Но правила железны. Я уже расправился с ним. Надеюсь, господин доволен?

— Вот это дисциплина в Цзялань! Своих же не щадите, и это ещё мальчишка, у которого молоко на губах не обсохло. Я, конечно, доволен. Очень даже доволен.

Надзиратель улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. Он взглянул на крошки пирожных, рассыпанные по земле. Действительно, какой же вор, подслушивая, станет таскать с собой пирожные? Однако дело было слишком важным, и, поразмыслив мгновение, он сказал:

— Раз уж так вышло, сделка отменяется. Завтра можешь не ждать.

Человек в чёрном кивнул.

Надзиратель толкнул калитку и ушёл. Сяхоу Лянь подождал немного, убедился, что тот действительно ушёл, и только тогда поднялся с земли.

Человек в чёрном стянул капюшон, открыв чистое, красивое лицо.

Цюе с тревогой посмотрел на Сяхоу Ляня и сказал:

— Ах ты, невезучий парень! Что мне с тобой делать?

Сяхоу Лянь слабым голосом ответил:

— Я не нарочно…

Цюе отнёс Сяхоу Ляня в дом, перевязал ему раны и, тщательно наставляя, сказал:

— Про сегодняшнее знаешь ты и знаю я. Никому больше не рассказывай. Ты испортил большое дело, Цзялань потеряла триста лян золота. Настоятель ещё хотел подремонтировать храм в горах, улучшить всем питание и жильё. Узнает он об этом — точно привяжет тебя к горе и выпороет плетьми.

Вспомнив о случившемся, Сяхоу Лянь, с трудом приподнявшись, сел и спросил:

— Брат Цю, вы хотите убить Се Бинфэна?

Цюе взглянул на Сяхоу Ляня. В этом взгляде не было обычной мягкости, в нём сквозила непривычная суровая строгость, которая заставила Сяхоу Ляня проглотить остаток слов.

— Сяо Лянь, — сказал он, — я думал, ты хоть и ведёшь себя несерьёзно, но в душе у тебя есть внутренний стержень. Даже твоя мать, при всей её силе, благоговеет перед правилами Цзялань. Запомни: ни о чём не спрашивай, убийство без запретов.

Сяхоу Лянь опустил голову и ответил:

— …Слушаюсь.

Цюе продолжал бинтовать его и, сменив тему, сказал:

— Мой «Осенний поток»

— тоже семейное наследие. Подумай, если станешь моим учеником, я и «Осенний поток» тебе передам.

Сяхоу Лянь: «…»

— «Семилистная Цзялань»? Это же те самые разбойники из Поднебесной, которых разыскивает правительство? Слышал, на днях Гвардия в парчовых одеждах схватила немало убийц из Цзялань.

Дай Шэнъянь покачал головой с улыбкой:

— Те, кто попались, — это мелкая рыбёшка, что присвоила себе чужое имя и творила разбой. Убийцы из Цзялань прячутся среди простого люда и рыночных торговцев, а то и в дворцовых покоях и при императорском дворе. Разве их так легко поймать? Гвардия в парчовых одеждах просто, чтобы отчитаться, выдала желаемое за действительное.

Се Цзинлань, видя, что Дай Шэнъянь говорит со знанием дела, понимающе спросил:

— Учитель видел убийц из Цзялань?

Взгляд Дай Шэнъяня устремился вдаль, на видневшиеся за окном бесчисленные ярусы зданий:

— Это было двенадцать лет назад.

Двенадцать лет назад Дай Шэнъянь был назначен управляющим области Цзянчжоу. По обычаю, вступив в должность, следовало сперва нанести визит удельному князю, правившему в Цзянчжоу. Тамошний удельный князь был известным распутником. В те времена, когда мода на оценку личностей была ещё сильнее, чем сейчас, повсюду толпились почтительные сыновья, достойные внуки, вундеркинды и таланты, то и дело из какой-нибудь глухой горной деревушки объявлялся очередной яркий персонаж.

А этот удельный князь прославился на всю Поднебесную своим умением предаваться наслаждениям — пить, есть и веселиться. Среди множества знаменитых учёных и талантов выделиться таким образом было тоже нелегко.

Он был настолько нелеп, что его княжеский двор превратился в море вина и лес плоти, даже плевательницы были сделаны из гортаней красавиц. Из-за этого народ прозвал его Князем Радости и Веселья, а его прежний титул постепенно забылся.

Дай Шэнъянь много лет ходил по чиновничьей стезе, был человеком, видавшим виды, но даже он опешил при виде этого Князя Радости.

Однако поразила его не столько роскошь, сколько невероятная тучность князя. Тот был подобен небольшой горе мяса. Когда Дай Шэнъянь подошёл, чтобы поднести ему чарку с вином, он невольно держался на расстоянии трёх шагов — мало ли, вдруг князь-государь оступится, и тогда Дай Шэнъянь станет посмешищем, которое расплющило в лепёшку в первый же день службы.

После третьей чарки Князь Радости заговорил первым:

— Я слышал, господин Дай уже много лет вдовствует. Видно, не встретили подходящего человека. У меня здесь, у маленького князя, красавиц — как облаков, и полные, и худые, каких пожелаете. Если кто приглянется, забирайте прямо сейчас. Это будет знаком моего искреннего расположения.

Дай Шэнъянь ответил:

— Моя покойная жена ушла рано, но я, ваш покорный слуга, ни на миг не забываю о ней, постоянно ношу с собой её вещи. Сердцем я принимаю доброту вашего высочества, но у меня пока нет намерения жениться вновь. Прошу ваше высочество простить меня.

Князь Радости, очевидно, не поверил словам Дай Шэнъяня и тихо сказал:

— Здесь никого нет, господин, не нужно стесняться. Ваша жена умерла рано, боюсь, вы и не успели вкусить настоящей женской сладости.

Князь Радости загадочно улыбнулся, и две груды мяса поползли вверх по щекам, отчего его и без того маленькие глаза превратились в две щёлочки, словно прочерченные иголкой. Сердце Дай Шэнъяня ёкнуло — он почувствовал, что должно случиться что-то нехорошее.

Полилась музыка, и две шеренги певиц, держа в руках железные пипы, вереницей вошли в зал. Певицы были одеты лишь в тончайшую дымку, железные пипы как раз прикрывали перед ними самые важные места, но сквозь них всё равно просвечивала нежная белая грудь. Свет свечей струился по их коже, словно по блестящему, переливающемуся жиром белому нефриту.

Певицы пустились в танец, и неземная, райская музыка полилась, словно вода, из их почти прозрачных, хрустальных пальцев. Эти певицы с детства росли в княжеском дворце, их обучали специальные наставницы, и каждое движение, каждая улыбка были в точности рассчитаны, чтобы очаровать и соблазнить.

Дай Шэнъянь едва не выколол себе глаза.

Он устал от интриг и козней при дворе, сам попросился на внешнюю службу — все считали, что у него не все дома: променял столичные богатство и почёт на эти заросли горького бамбука в Цзянчжоу. Он считал себя выше этого, смеялся над теми, кто не видел истины, собрался и, не мешкая, примчался в этот Цзянчжоу, надеясь зажить спокойной и безмятежной жизнью.

Не думал он, что один этот Князь Радости заставит его горько пожалеть, до того, что он будет готов немедленно повернуть обратно и продолжить с теми старыми упрямцами в столице свою ежедневную грызню и перебранку.

Закрыв глаза рукой, он жалобно сказал:

— Ваше высочество, вы не знаете: ваш покорный слуга перешагнул за сорок, здоровье уже не то, и давно уже… неспособен к делам плотским.

Чтобы спасти свою репутацию, он прибегнул к этой крайней мере, надеясь, что Князь Радости смилостивится над ним.

Князь Радости понимающе кивнул, изобразив на лице боль и сожаление:

— Как же так? Я, маленький князь, и не знал об этом. Нарушил ваши запреты, господин, прошу, не гневайтесь на меня. Быстро, быстро, все вон! Не мозольте глаза господину!

Дай Шэнъянь с облегчением вздохнул, сложил руки, собираясь попрощаться, но Князь Радости снова заговорил:

— Хотя лично вкусить милости красавиц уже не получится, есть и другой способ.

— …Ваш покорный слуга полагает, лучше уж не надо. Умерщвление плоти и воспитание духа — тоже своего рода удовольствие.

Князь Радости решил, что Дай Шэнъянь всё ещё ломается, не желая показывать своё истинное лицо, и хлопнул в ладоши:

— Принесите моё ароматное вино!

Слуга подал кувшин вина, и Князь Радости собственноручно налил Дай Шэнъяню чарку. Едва вытащили пробку из кувшина, как в воздухе разлился густой, насыщенный аромат. От одного только запаха этого вина Дай Шэнъянь уже захмелел.

Невольно поднеся чарку ко рту, он воскликнул:

— Вот это вино! Поистине превосходное. Осмелюсь спросить, как оно называется?

— Это вино зовётся «Аромат, проникающий до костей», — самодовольно улыбнулся Князь Радости.

— Знаешь ли ты, господин, как я, маленький князь, изготовляю такое ароматное, такое крепкое вино?

— Осмелюсь спросить у вашего высочества.

— Обычное вино делают весной, и только моё вино надобно готовить зимой. Зимой холодно, вино не бродит, и тогда я велю согревать его телами. И к выбору людей тоже есть подход: нужны красавицы лет семнадцати-восемнадцати, несравненной красоты, которые каждый день спят, обнимая чан с вином. Только так вино получается достаточно ароматным и крепким. Господин, не соблаговолите ли попробовать внимательнее, не чувствуется ли в нём аромат девичьего тела?

Дай Шэнъянь, услышав это, вытаращил глаза, терпение его лопнуло:

— Ваше высочество, ваша милость безмерна, но ваш покорный слуга недостоин её вкусить. Я чувствую недомогание, не могу долее задерживаться. Прощайте!

— Эй! С чего же это вдруг уходить?

Дай Шэнъянь встал и направился к выходу, но, едва поднявшись, ему почудилось, будто в занавесях впереди мелькнул смутный человеческий силуэт. Он мельком увидел его, не разглядел целиком, но в памяти запечатлелся ледяной блеск глаз.

Он сильно испугался, пригляделся ещё раз — но там уже никого не было.

Снова раздался назойливый голос Князя Радости:

— Господин Дай, у меня ещё много сокровищ, которые я вам не показал. Одному наслаждаться — скука смертная. Прежний управляющий Мо Чжинянь был как колодезный журавль — палкой из него слова не выбьешь. Почему же и вы так же не понимаете прелести жизни?

Ещё и «сокровища»!? Услышав это, Дай Шэнъянь испугался ещё больше и поспешил выйти.

Князь Радости, тяжело дыша, погнался за ним. Кто бы мог подумать, что такой толстяк, которому и сидеть-то было тяжело, на мелких шажках бегает довольно быстро. Дай Шэнъянь подхватил полы халата и бросился вон, боясь, что его догонят.

Ночь была густой, огни мерцали вокруг. Вереница слуг бежала за ними обоими, беспрестанно крича:

— Ваше высочество, помедленнее!

В самом конце строя кто-то тоже хотел крикнуть, но его вдруг ткнули в спину. Он с недоумением обернулся — перед глазами сверкнула дуга, и в тот же миг на горле появилась кровавая полоса. Фонарь в его руке с глухим стуком упал на землю, свеча вылетела, и вокруг тихо занялось пламя.

Те, что были впереди, услышав шум, обернулись, но чья-то тень стремительно пронеслась мимо них, и в одно мгновение все они затихли. Самый первый слуга всё ещё неутомимо бежал вперёд, пока, запыхавшись, не остановился. Он упёрся руками в бока, тяжело дыша, и вдруг обнаружил, что все, кто был позади, исчезли.

— А? Где же люди?

Вокруг было тихо и темно, лишь в руке у него горел одинокий фонарь. Он прижался спиной к холодной кирпичной стене, и в душе его закралась тревога.

Он сделал несколько шагов назад, и вдруг в груди кольнуло. Он опустил голову и увидел, как из груди торчит окровавленный дюйм лезвия.

В нескольких сотнях шагов впереди Князь Радости вытер со лба пот и выругался:

— Ну и человек! Не знаешь, что для тебя хорошо!

— Ваше высочество, зачем же так настойчиво преследовать? Завтра же я подам прошение об отставке и уеду в деревню пахать землю, если это вас устроит!

— гневно воскликнул Дай Шэнъянь.

— Ты! Ты! Я приготовил роскошный пир, а ты не оценил! Куда же мне девать своё лицо?

— Куда хотите, туда и девайте, только не на меня!

У Князя Радости от злости потемнело в глазах, он несколько раз погладил себя по груди, чтобы успокоиться:

— Ладно, ладно, неблагодарная тварь. Я, маленький князь, не стану связываться с таким глупцом, как ты.

Он повернулся к слуге, который наконец догнал его, и сказал:

— Подойди-ка, помоги мне вернуться во дворец. Ох, до смерти уморил меня.

Слуга стоял в тени у стены и долго не двигался.

Князь Радости разгневался:

— Ты что, китайского языка не понимаешь? Живо подойди и поддержи!

Тот человек тихо рассмеялся. Он вытащил из-за пояса что-то, и холодный, ослепительный свет блеснул, заставив Дай Шэнъяня и Князя Радости инстинктивно поднять руки, прикрывая глаза.

Что это? Так ярко.

Неужели это…

Дай Шэнъянь внезапно понял: это был меч, этот человек обнажал меч!

Он не был слугой из княжеского дворца, он был убийцей!

http://bllate.org/book/15333/2087760