Готовый перевод Sword of Jiuya / Один меч вопреки предначертанной любви: Глава 39. Конец Дхармы

— Сейчас и путь бессмертных, и мир смертных переживают время, когда сила судьбы рассеяна. Не знаю, как обстоят дела на пути демонов, но вряд ли там ныне царит расцвет.

Владыка демонов сказал:

— По-настоящему великие мастера и впрямь появляются нечасто.

Всё это время он с живым интересом смотрел на Кунмина, но тот так и не удостоил его ни единым холодным взглядом.

Кунмин произнёс:

— Можно сказать, что мир людей и мир демонического разума происходят из одного корня и делят между собой одну судьбу. Потому они вместе растут и вместе приходят в упадок. В нынешнем мире внутренние демоны сильны, а люди слабеют.

После этих слов все сразу притихли.

Куншань-даши по-прежнему неторопливо направлял ци в теле Чэнь Вэйчэня, а тот мягко отвёл руку.

— У мирянина Чэня появилась какая-то мысль? — ласково спросил монах.

Чэнь-гунцзы медленно сказал:

— Только что мне вдруг пришло в голову нечто странное. Раз Кунмин говорит, что пути бессмертных, Будды и демонов расходятся, но в конце концов всё равно возвращаются к одному истоку, тогда почему бы силе трёх школ во мне не слиться воедино? Почему бы не взрастить великий путь, сведя всё к единству?

Куншань-даши посмотрел на юношу и тихо вздохнул:

— Что ж, пусть будет так. С такой природной одарённостью, как у вас, если вы и вправду захотите совершенствоваться, попробовать стоит. Боюсь лишь, что телесная плоть не выдержит этих мук.

Чэнь Вэйчэнь, прищурившись, улыбнулся:

— Ничего страшного.

Куншань-даши сказал:

— Если мирянин Чэнь пожелает постигать учение Будды, он в любое время может прийти ко мне.

— Прекрасно.

На той стороне, выслушав слова Кунмина, все о чём-то задумались. В конце концов Владыка демонов немного поразмыслил, откинулся назад и решил предоставить всё естественному ходу вещей:

— Раз мир демонического разума хочет отнять судьбу у мира людей, что мы теперь можем поделать? Оставим пока это. Подождём, когда та сторона сама двинется в наступление, а там посмотрим.

Кунмин закрыл глаза:

— К тому времени положение уже станет непоправимым.

Син Цю беспечно бросил:

— Лысый монах, не тревожься. Я всё прекрасно понимаю. Пока ты сам не будешь меня трогать, то, что может оказаться моим демоническим разумом, наружу не вырвется.

Голос Кунмина был спокоен:

— Я тревожусь лишь о всех живых существах под небом.

Син Цю усмехнулся:

— Путь освобождения, говоришь?

Куншань-даши поднялся, подошёл к статуе Будды в главном зале и, сложив ладони, произнёс:

— В «Сутре об окончательном угасании Закона» сказано: мир вращается в пределах трёх времён. Когда наступит эпоха конца Закона, у всех живых существ родятся три яда*, а пять скверн** переполнят всё сущее. В мире не останется покоя, он станет подобен пылающему дому. Таков и нынешний век.

(* Три яда — три коренных зла: жадность, ненависть и невежество.

** Пять скверн — скверна страстей, скверна взглядов, скверна живых существ, скверна продолжительности жизни и скверна кальпы (испорченность самой эпохи, неблагость века, мутность времени).)

По мере того как Куншань-даши говорил, у каждого в сознании вновь проступали картины мира людей: всюду война, пламя, поднимающееся до небес; даже там, где пока ещё царит покой, люди погрязли в опьянении и не видят света; а путь бессмертных и вовсе распался на части.

Се Лан спросил:

— Если всё и правда так, как вы сказали, и сейчас как раз время, когда демонический разум крепнет, а мир людей слабеет, есть ли способ всё исправить?

Куншань-даши ответил:

— Исправить собственный путь и переправить всех живых существ к иному берегу.

Е Цзюя сказал:

— Прежде Ланьшань-цзюнь уже предлагал мне обсудить это. Мы думали снова созвать Северное собрание меча и великое собрание для обсуждения Дао бессмертных.

Куншань-даши кивнул:

— Это дело полезное. Если все школы и ветви будут поддерживать и укреплять друг друга, это поможет и пути бессмертных, и всем людям пробудиться, а тем самым укрепит и силу судьбы. После битвы у Небесной реки силы всех сторон ослабли, потому подобные обычаи и сошли на нет. Теперь же, раз Мастер меча Е и Ланьшань-цзюнь имеют такое намерение, лучше всего возродить их вновь. Остаётся лишь узнать, что думает об этом Се Лан.

Молодой даос почесал голову:

— У меня возражений нет.

Тогда все разом перевели взгляды на Син Цю.

Владыка демонов сначала растерялся и дёрнул Кунмина, сидевшего рядом:

— И что мне надо сделать?

Кунмин неторопливо сказал:

— Пусть бессмертные и демоны не ладят между собой, но если вы не замышляете друг против друга зла, то и тебя они вполне могут принять.

Тут Син Цю наконец опомнился, чуть улыбнулся и сказал:

— Я, государственный наставник, изучил несметное множество демонических техник, и по силе совершенствования мне нет равных. Раз уж вы хотите позаимствовать наши искусства и попросить меня о наставлении, это можно устроить.

Кунмин произнёс:

— Речь идёт о пути бессмертных. Следи за словами.

Син Цю тотчас исправился:

— Если все желают обсуждать Дао, я, как представитель мира демонов, готов присоединиться. Великий путь возвращается к единому истоку, и нам следует помогать друг другу.

Его подчинённые переглянулись.

Никогда прежде они не видели, чтобы их государственный наставник так покорно слушался кого-то.

Потому в душе у них невольно зародились почтение и благоговение перед Кунмином.

Затем они начали обсуждать, как именно можно помочь пути бессмертных вновь процветать. Дело это было огромным, и потому Се Лан тут же отправил одну летящую записку в монастырь Цинцзин, а другую — в секту Тайных искусств, чтобы та нашла его наставника, который странствовал по свету.

— Судьбу пути бессмертных ещё можно поправить. А вот мир людей зависит уже лишь от их собственной кармы.

— На карму императора надеяться уже не приходится, — усмехнулся государственный наставник. — Разве что кто-нибудь из вас пойдёт, сравняет столицу с землёй и сам взойдёт на трон вместо него.

Услышав столь крамольные слова, за которые обычно лишаются головы, его подчинённые только сильнее почувствовали, что им вообще не следовало здесь находиться.

Син Цю сказал:

— Вчера император уже говорил мне, что хочет, чтобы я явил чудо и показал небесное благоволение. Тогда он сможет воспользоваться случаем, устроить великое жертвоприношение и показать всем, что идёт праведным путём, чтобы успокоить сердца подданных.

Чэнь Вэйчэнь раскрыл веер, повернув наружу рисунок, и ровно произнёс:

— Пожалуй, мне стоит как можно скорее предупредить отца, чтобы он поскорее ушёл со службы при дворе.

Жертвоприношение Небу и Земле — дело великой заслуги, не всякий император может решиться на него. Сделать это дозволено лишь мудрому и добродетельному владыке, получившему небесное знамение.

Но сейчас внешние враги следили за страной жадными глазами, при дворе царили невежество и смута. Хоть земля и была богата, налоги оставались тяжкими, народ жил без покоя, ропот и брань неслись со всех сторон. По всей видимости, император чувствовал себя неуверенно и потому спешил доказать, будто он и впрямь сын Неба, мудрый и просвещённый владыка.

Только вот ни решимости поднять войско и вернуть утраченные земли, ни мужества одним ударом снизить налоги и облегчить жизнь народу у него не было. Подумав и так и этак, он нашёл лишь один выход — дождаться небесного знамения и устроить грандиозное священное действо, надеясь тем успокоить людские сердца.

Но подобное жертвоприношение пожирает силы и казну так, словно пытаешься засыпать море. Скорее всего, оно опустошит государственное хранилище наполовину. Поистине путь к гибели.

Чэнь-гунцзы усмехнулся государственному наставнику:

— В таком случае ты тоже его сообщник.

Син Цю лишь ещё больше развеселился:

— А если бы не я, разве он смог бы показать знамение?

Чэнь Вэйчэнь спросил:

— И как же ты вообще сделался государственным наставником?

Государственный наставник довольно рассмеялся:

— Снаружи вечно можно наткнуться на вас, людей пути бессмертных. Разве столица не безопаснее? Потому я просто подкупил евнуха, который докладывает императору…

Кунмин совершенствовал путь освобождения и вовсе не желал вникать в подобные мирские дела. Куншань-даши же, обсудив со Се Ланом подробности собрания для обсуждения Дао, ушёл медитировать к статуе Будды поодаль.

Син Цю, рассказав о своей затее, сделал несколько шагов и приблизился к Кунмину, сидевшему рядом.

Подчинённые у него были на вид один другого подозрительнее — кривые брови, мелкие глазки, весь облик словно у воров. Зато слух и зрение у них были отменные: один миг, и они уже подтащили поближе мягкую подушку для сидения.

Государственный наставник уселся с улыбкой. Многослойные одежды и плащ тянулись по полу, точно огромный тёмно-фиолетовый цветок.

— Лысый монах, — сказал он, — прошло двадцать лет, а ты всё такой же скучный. Хоть в буддийском учении ты за эти годы продвинулся?

Монах перестал перебирать чётки.

— А ты по-прежнему не умеешь держать себя в узде.

— Мой демонический путь как раз и велит жить по своему хотению. Захотел тебя увидеть — пришёл. В твоих глазах это, конечно, называется отсутствием сдержанности. Или за все эти годы ты так ни разу и не спустился с горы?

— Буддийский путь совершенствует сердце. Для этого нет нужды сходить с горы.

— Но если ты даже не открываешь глаз, чтобы взглянуть на мир, как же тебе постичь просветление?

— Выйти за пределы мирского — вовсе не значит отвернуться от мира.

— Выходит, ты просто боишься мира.

За их разговором люди вокруг следили с особым вниманием. Это была настоящая беседа между путями Будды и демонов.

— Я лишь отношусь к нему с осторожностью, но не боюсь.

— Вот как? — протянул Син Цю. — Тогда осмелишься ли ты поднять глаза и посмотреть на меня?

— Красота мешка из кожи лишь множит страдания.

Син Цю, опершись на него, громко рассмеялся.

— Лысый монах, — он почти неслышно выдохнул ему на ухо, — когда же ты всё-таки осмелишься взглянуть на меня?

— Когда настанет время Великой Колесницы.

Син Цю сказал:

— Ещё тогда, в битве у Небесной реки, я заблудился в снежных горах, и это ты вывел меня обратно. Я спросил тебя: когда же ты сможешь перейти Небесную реку и сам прийти ко мне? И ты ответил: когда настанет время Великой Колесницы. Потом меня отбросило назад, и я пробился к озеру Синло, совершенствовался там до третьего уровня Небесной ступени. Я-то думал, что ты, лысый осёл, давно уже достиг Великой Колесницы, но так и не дождался тебя. Так что же ты вообще называешь этим временем?

Трое послушников, которые ещё недавно внимательно прислушивались к их беседе, надеясь просветлиться, в этот миг внезапно почувствовали, что дело принимает какой-то странный оборот. Потому они поспешно закрыли глаза, перестав и смотреть, и слушать.

Кунмин ответил:

— Когда иссякнут десять тысяч привязанностей, сердце больше не будет рождать мысли; когда постигнешь бодхи и переправишь все существа к иному берегу.

Син Цю сказал:

— Лысый монах, ты говоришь, но я ничего не понимаю.

Кунмин ненадолго умолк, а потом сказал:

— Когда настанет время Великой Колесницы, встреча с тобой будет для меня как встреча с Буддой.

Син Цю убрал улыбку. Он молча опёрся на Кунмина, полуопустив веки, и посмотрел на золотую статую Будды.

Лишь спустя долгое время он резко моргнул, поднялся и, взмахнув рукавом, ушёл.

Его подчинённые тут же вскочили и, подпрыгивая на ходу, с криками кинулись следом:

— Господин государственный наставник, помедленнее! Помедленнее! Мы не поспеваем!

Их голоса понемногу стихли вдали. Кунмин вновь принялся перебирать чётки. Чёток было сто восемь бусин, и на каждой была вырезана одна из ста восьми привязанностей людского мира.

Солнечный свет лился сквозь окно, пыль плавала в золотых лучах. За пределами зала стоял Владыка демонов в фиолетово-золотом одеянии, а внутри — соблюдающий обеты монах в белой рясе.

Син Цю обернулся и холодно скользнул взглядом по золотой статуе Будды в зале. На его лице невозможно было скрыть тень злой ярости.

Чэнь Вэйчэнь молча смотрел ему вслед.

Закрыв глаза, он попытался сам провести ци по меридианам, но без толку. Монах сказал правду: телесной плоти действительно предстояло немало страданий. Истинная ци трёх школ — бессмертной, буддийской и демонической — сталкивалась внутри него, и всё тело будто кромсали ножами.

Когда ци дошла до важнейшего рубежа, она уже не могла двинуться ни вперёд, ни назад. Сила крови и дыхания вскипела до предела.

И тут он услышал голос Е Цзюя:

— Не двигайся.

Чья-то ладонь легла ему на плечо. Волна ци разошлась по телу и силой отсекла движение его собственной внутренней силы, вырывая его с самого края опасности.

Чэнь Вэйчэнь выплюнул полный рот крови. Дыхание его немного сбилось.

Когда обсуждение уже почти подошло к концу, Чэнь Вэйчэнь отправился в библиотеку и натаскал оттуда целую охапку книг и трактатов. Он заявил, что намерен сам отыскать способ соединить силу бессмертных, Будды и демонов воедино, а потому ему нужны буддийские сутры и другие писания.

Монах ласково сказал:

— Раз мирянин не желает надолго оставаться на горе, то, если в будущем у вас возникнут какие-либо сомнения, приходите в Цзычэнь вновь.

Чэнь Вэйчэнь опустил взгляд на своё запястье:

— Как ни посмотри, а вы всё-таки тайком оставили на мне свою уловку.

В это время Е Цзюя был уже не рядом с Чэнь Вэйчэнем, а остался в главном зале лицом к лицу с Кунмином.

Он вспомнил печать Будды на запястье Чэнь Вэйчэня, вывел её движением пальца в воздухе и спросил:

— Что это означает?

— Печать наставления, — ответил Кунмин. — Если её ставят на человека, то, когда мы, странствуя по свету, встречаем кого-то, кому суждено постичь путь, она помогает направить его к пробуждению. Если же её ставят на духа или демона, значит, мы увидели, что по природе своей он склонен ко злу, но ещё не успел его совершить. Тогда мы заранее запечатываем его, чтобы, если однажды в нём родится злой помысел, Дхарма могла сковать его.

— И к какому из этих случаев относится Чэнь Вэйчэнь?

Кунмин опустил взгляд и на миг умолк.

— Этого я сказать не могу.

http://bllate.org/book/14920/1989651