Готовый перевод Wine and Gun / Вино и револьвер: Экстра 11. Под рождественской елкой

— Эрсталь, у меня для тебя подарок, — сказал Альбариньо. 

Это случилось в канун Рождества.

Приближалось Рождество, и жители Хокстона тратили время на покупку праздничных товаров, украшение елок и уборку снега во дворах. На улицах царила оживленная рождественская атмосфера, магазины украсили свои витрины снежинками, елками и куклами Санта-Клауса, а в окнах были развешаны праздничные рекламные вывески. В это время года даже местные банды вели себя тише, и казалось, даже самые кровожадные их члены не желали устраивать разборки в морозную погоду.

Это было первое Рождество, которое Эрсталь и Альбариньо встречали в Хокстоне, и если все сложится хорошо (то есть, все останется как есть), то, возможно, оно будет не последним, проведенным в этой североевропейской стране. 

Спустя ровно два года после кровавого происшествия в церкви Пресвятой Богородицы Розарии многие уже позабыли об этом инциденте и перестали настаивать на поимке виновника. Им обоим больше не нужно было постоянно беспокоиться о том, что их узнают, как это было сразу после отъезда из Штатов. С другой стороны, до сих пор и Бюро общественной безопасности, и Габриэль Моргенштерн выполняли обещанное, так что их жизнь в Хокстоне можно было даже назвать безмятежной. 

"Безмятежной" — Эрсталь никогда не думал, что однажды использует это слово для описания своей жизни в бегах, но теперь все обстояло именно так.

Прошлое Рождество они провели в Испании, и им приходилось менять место жительства почти каждые два месяца, поэтому они даже не успели тогда подготовить елку, не говоря уже о подарках. А в этот раз Альбариньо купил на рынке настоящую ель, а затем украсил ее маленькими гирляндами и серебряным колокольчиком, который он однажды снял с елки в полицейском управлении.

В сочельник снова выпал снег, и, глядя в окно, можно было увидеть толстый белый слой на оконных рамах, но в комнате с горящим камином по-прежнему было тепло. Альбариньо сидел на диване у окна, рядом с ним стоял стакан с яичным ликером, а на подносе на соседнем столике были сложены испеченные им имбирные человечки. 

И именно в этот момент Альбариньо сказал: 

— Эрсталь, у меня для тебя подарок. 

Рождественская елка стояла в углу комнаты, и Альбариньо со всей серьезностью разложил под ней кучу разноцветных подарков, так что его фраза казалась совершенно бессмысленной.

В это время Эрсталь сидел в кресле у камина и читал роман. Когда Альбариньо заговорил, он даже не отвлекся от чтения. Это был их привычный способ общения, ведь примерно четверть того, что говорил Альбариньо, не имело никакого практического содержания. 

— Рад, что ты помнишь такой рождественский обычай, и что дальше? — спросил он.

Альбариньо уперся локтями в колени и улыбнулся: 

— Я хочу, чтобы ты открыл его прямо сейчас. 

Эрсталь наконец снизошел до того, чтобы отложить книгу и посмотреть на него. Судя по улыбке Альбариньо, у него не было никаких дурных намерений, а отсутствие их в понимании Альбариньо означало нечто вроде "ты не достанешь из подарочной коробки человеческую голову", что, конечно, не слишком обнадеживало. Настенные часы показывали 22:03, а значит, согласно традиции, еще было не время открывать подарки. 

Альбариньо, очевидно, прекрасно понял его мысли и деликатно добавил:

— Просто я думаю, что этот подарок больше подходит для вечера, чем для завтрашнего утра.

Эрсталь какое-то время пристально смотрел на него, затем заложил закладкой страницу, на которой читал, и встал. Он был одет совсем по-домашнему: рубашка, брюки, пепельно-серый халат и хлопковые тапочки. И в подобной ситуации, когда он не был во всеоружии, а Альбариньо мог вытворить что угодно, он, как правило, был более осторожен.

В основном это было связано с тем, что Альбариньо был мастером на всякие выходки, и его слова "подходит для вечера" не могли не вызвать у него недоброго предчувствия. 

— Ты в курсе, — предупредил он Альбариньо, пока шел к елке, — если я найду в коробке что-то вроде эротического белья, я ни за что не пойду у тебя на поводу.

— Ты мне настолько не доверяешь? — Альбариньо преувеличенно вздохнул и продолжил невозмутимо попивать свой яичный ликер, а это, похоже, означало, что Эрсталь не угадал. 

Под елкой лежала довольно внушительная куча подарков, а у двух сбежавших в Хокстон убийц не должно было быть столько друзей: бо́льшая часть из них была от людей, с которыми Альбариньо познакомился после открытия цветочного магазина, и Эрсталь был уверен, что тот уже знал всех торговцев на улице и стал лучшим другом всех дам старше шестидесяти. 

Некоторые подарки были от коллег Эрсталя во Флоре, в том числе от Эммы, переехавшей сюда осенью (поистине удивительно, эта сильная женщина посчитала хорошей идеей дарить своему бывшему боссу подарки после того, как узнала, что он маньяк, или это потому, что она была готова работать на убийцу, и подобные мелочи не стоили внимания). Также там находилась небольшая черная коробка от непредсказуемого нового начальника Эрсталя, и после тщательной оценки размера и веса коробки Альбариньо готов был поспорить, что в ней окажутся баснословно дорогие часы.

Габриэль Моргенштерн не прислала им никаких подарков, но, учитывая ее эгоцентризм, ей, вероятно, в такой праздник не было ни до чего дела, кроме своего парня. Захария же прислал письмо, в котором, помимо поздравлений с Рождеством, было написано: "Я рад, что в этом году мы неплохо поладили в Хокстоне" — вероятно, подтекст этого был следующим: — "Слава богу, что вы не устроили кровавую бойню на территории моего босса". К письму прилагался список с актуальными адресами по меньшей мере двадцати закоренелых преступников, которые не были привлечены к ответственности.

В конце приложения Захария написал: "Это небольшой подарок, для вашего сведения".

На самом деле, эта подарок был не таким уж "небольшим", поскольку люди из списка никак не были связаны с семьей Швайгеров, а это означало, что Захария не надеялся руками Вестерлендского пианиста уничтожить своих противников. Это также означало, что данные были собраны этим серьезным мужчиной в сверхурочное время и бесплатно, специально для Эрсталя.

Это что, благодарность за то, что они не доставляют проблем Габриэль? 

Хотя Альбариньо подумал, что Эрсталь вряд ли воспользуется этой информацией, поскольку вкусы Захарии явно отличались от вкусов Пианиста; а Эрсталю самому очень нравилось собирать информацию о своих жертвах.

Самый неожиданный подарок был от Ольги Молотовой. Эрсталь даже думать не хотел, как она узнала их адрес. Сам он мог предположить по крайней мере три способа. В общем, она прислала из Вестерленда посылку, к которой была приложена уродливая рождественская открытка с надписью: «Не надо гадать, что внутри, там моя книга, которая вышла в октябре этого года». 

Эрсталь оглядел эту кучу подарков из странных источников и быстро нашел тот, который наверняка был от Альбариньо: кажется, тот отдавал предпочтение темно-синей упаковке. Коробка была не очень тяжелой, шириной с ладонь и длиной меньше предплечья. Эрсталь не мог представить, что может находиться в такой тонкой и длинной коробке. 

Он давно научился не строить догадок по поводу мыслей Альбариньо, поскольку тот в итоге выдавал ему то, что зачастую не соответствовало его представлениям, как в тот раз с ключом и револьвером в сейфе. 

Теперь же Альбариньо сидел на диване и с интересом наблюдал за ним, его глаза сияли в радостном предвкушении, как у зрителя на спектакле. На самом деле, Эрсталь знал, что тот внимательно следил за выражением его лица, чтобы увидеть эмоции в его глазах, когда он откроет подарок.

Слегка недоумевая, он вернулся на свое место возле камина, а затем принялся открывать его у себя на коленях. Под темно-синей оберточной бумагой и лентами оказалась черная кожаная коробка без каких-либо логотипов, что было вполне в стиле Альбариньо. Он поднял крышку коробки, и увидел, что на черном бархате внутри коробки лежало то, чего он никогда не ожидал увидеть среди "рождественских подарков".

Это было клеймо. 

Такое же, как в исторических фильмах, с тонкой длинной ручкой, похожей на кочергу, а на ее конце имелся металлический штамп шириной менее двух пальцев, используемый для нанесения клейма. В современном мире люди клеймили скот, чтобы отличать стада разных пастухов, а в древности феодалы могли ставить клейма с изображением семейного герба на своих рабов, подтверждая таким образом свое право собственности. 

Эрсталь нахмурился, вынул клеймо из коробки, перевернул его и посмотрел на рисунок на штампе. Это была слегка выпуклая надпись, которую было непросто прочитать, поскольку она была выполнена в зеркальном отображении, но Эрсталь с первого взгляда все понял.

На клейме было выгравировано имя: ЭРСТАЛЬ АРМАЛАЙТ.

Увидев надпись, он поднял голову и внимательно посмотрел на Альбариньо. Тот по-прежнему сидел на месте с улыбкой, небрежно держа в руке стакан с напитком, наполовину погруженный в мерцающие отблески камина. Эрсталь заметил, что его поза была очень похожа на ту, когда он впервые вломился в его загородный дом. Он слегка нахмурился и спросил:

— Ты хочешь, чтобы я сделал то, о чем я думаю?

— Что-то не так? — улыбаясь, ответил Альбариньо.

— Да, — подумав, сказал Эрсталь. — Обычно, когда люди хотят оставить на своей коже чье-то имя, они делают себе татуировку, а не наносят себе ожог третьей степени.

— И это говорит тот, кто нанес мне тринадцать ножевых порезов, — с легкостью возразил Альбариньо. Он поставил стакан с яичным ликером на стол, встал и подошел к Эрсталю.

Тот продолжал сидеть на стуле и смотрел на него снизу вверх: 

— В тот момент это был лучший выбор. Как думаешь, что бы сделал Лукас Маккард, если бы не было той оскорбительной надписи? У Пианиста в то время не было других мотивов нападать на тебя. 

— Допустим, ты прав, — слегка улыбнулся Альбариньо. — Но мне кажется, тогда это тебе понравилось. 

Его рука внезапно легла на колено Эрсталя, и в этой крайне откровенной позе он опустился перед ним на колени. Но сейчас на Эрстале был халат, а на Альбариньо — мешковатый вязаный свитер и джинсы, так что вся сцена выглядела несколько странно. 

Он слегка сжал пальцы на его колене, притворяясь, что не замечает, как дыхание мужчины стало немного тяжелее. Альбариньо продолжил: 

— Ты же знаешь, у меня не остается шрамов, прежние буквы уже сильно поблекли... Так что, думаю, ты не против нанести мне новые. 

— И поэтому ты сделал клеймо, — сказал Эрсталь таким тоном, будто хотел дать Альбариньо понять, что это плохая идея. — Если у тебя из-за ожога рана загноится или поднимется температура, мне не хочется объяснять в больнице, каким образом имя серийного убийцы оказалось выжженным на твоей коже.

Если бы Альбариньо был достаточно разумным человеком, он бы сказал: "Я был врачом, и я могу справиться с ожогом длиной менее десяти сантиметров и шириной менее двух сантиметров", и это было был правдой. Но он не был таким. Поэтому он предпочел прижать локоть к ноге Эрсталя, наклониться и поцеловать его. Его губы коснулись уголка его рта, а затем прошептали:

— В большинстве случаев твой разум подавляет твои желания... — Он на мгновение застыл, едва касаясь его губ своими. — Иногда я просто ненавижу твою рациональность. 

Эрсталь тихо вздохнул, но все же протянул руку, запустив пальцы в его волосы, и прижался к его губам.

Клеймо, помещенное в огонь камина, постепенно раскалилось докрасна, а затем и до цвета чистого золота. Помимо этого, в комнате было темно, горела только бра на стене неподалеку, и на елке мерцали маленькие цветные гирлянды. 

Снаружи шел снег, и в эту тихую ночь весь дом казался заключенным в безмолвный снежный шар, оставляя лишь потрескивание языков пламени. Альбариньо по-прежнему лениво стоял на коленях рядом с креслом, одной рукой опираясь на его спинку и глядя на стоявшего у камина Эрсталя.

Тот держал в руке рукоятку клейма и раскалял другой конец, сосредоточенно глядя на пляшущий огонь. 

Скрытого смысла всего этого действа было бы достаточно, чтобы снять в Голливуде фильм в духе "Пятьдесят оттенков серого", но когда главным героем истории является серийный убийца, обычные зрители подсознательно игнорируют его не совсем нормальные способы выражения эмоций. 

На самом деле, для Эрсталя все было так же: во-первых, Альбариньо был настоящим психопатом, во-вторых, за тринадцать лет он убил более тридцати человек, и, наконец, он захотел, чтобы его законный супруг выжег ему на коже имя "Эрсталь Армалайт". 

Достаточно просто перечислить все это по порядку, и любой человек искренне почувствует, что последний пункт — вообще не проблема. 

За спиной у Эрсталя раздался шорох, это Альбариньо снимал свой мягкий, но довольно нелепый свитер. Держа в руке рукоятку клейма, он обернулся, а тот уже стоял на коленях рядом с креслом босой и обнаженный по пояс, со взглядом, полным странного удовольствия. Полумрак комнаты, мерцающая елка и горящий камин создавали вокруг них таинственную атмосферу. 

Эрсталь медленно подошел к нему, глядя на него свысока. 

— Многие люди сожалеют о том, что в какой-то момент своей жизни они по глупости отдали все, — через мгновение сказал Эрсталь. — А потом сводят татуировки с именами или датами рождения тех, кого когда-то любили, и выбрасывают все, что напоминает им о них — потому, что все мы знаем, что люди хрупки и переменчивы, и ничто нельзя назвать "вечным", тем более чувства. — Он помолчал и добавил: — Похоже, у тебя нет подобных опасений.

— У меня нет, — откровенно ответил Альбариньо. — Ничто не вечно, но у всего одна участь. Эрсталь, у тебя все еще есть револьвер. 

Эрсталь задумчиво кивнул и снова сел в кресло. Оставшись в одних джинсах, Альбариньо придвинулся и ласково прижался к его ноге. Даже сквозь тонкую ткань своих штанов Эрсталь ощутил ритм биения его сердца под кожей.

Альбариньо спросил: 

— Итак, где ты хочешь оставить этот отпечаток? 

Эрсталь ничего не ответил, а лишь протянул руку и указал ему на грудь: бьющееся под ребрами сердце в большинстве случаев было самой человечной частью его тела. 

Казалось, Альбариньо не был удивлен подобным решением, он слегка выпрямился, одной рукой схватился за подлокотник кресла и, все еще улыбаясь, ответил:

— Давай. 

Едва он произнес это, как Эрсталь без колебаний прижал клеймо к его груди.

Вначале даже не было боли, лишь шипение сжимающейся в огне плоти и запах паленой кожи. В тот же миг пальцы Альбариньо впились в подлокотники кресла, а костяшки побелели.

Эрсталь заметил, что его плечи задрожали, но невероятной силой воли тот сдержал порыв резко отпрянуть назад. Голова Альбариньо опустилась, прядь его волос выскользнула из-за уха. С его губ сорвалось тихое шипение. 

Эрсталь убрал клеймо, и Альбариньо снова содрогнулся от этого движения. Взгляд Эрсталя упал на свежий ожог: его имя было выжжено шрифтом, очень похожим на тот, которым Вестерлендский пианист писал левой рукой письма полиции, почерком, которым он объявлял о своих убийствах, но никогда прежде не оставлял его на месте преступления или на теле самой жертвы.

И теперь место, обожженное клеймом, почернело, края стремительно опухали, постепенно приобретая пугающий кроваво-красный цвет, и из них уже медленно сочилась бледно-желтая жидкость.

Разум подсказывал Эрсталю, что Альбариньо сейчас нуждается в дезинфекции раны, нанесении мази и перевязке, и на самом деле он заранее принес аптечку в гостиную, прежде чем сунуть клеймо в камин. Но их действия часто не были обусловлены здравым рассудком, поэтому в следующее мгновение Альбариньо внезапно протянул руку, схватил его за воротник и бесцеремонно поцеловал в губы. Пальцы Эрсталя разжались, клеймо с грохотом упало на пол.

Последнее, что он успел сделать — это повернуть голову и посмотреть, не подожгло ли еще тлеющее клеймо ковер. Оказалось, что нет, но на ворсе остался уродливый ожог, что предполагало последующую замену всего ковра. А в следующее мгновение Альбариньо потянулся рукой к его промежности, где член уже заметно оттопырил тонкую ткань.

— Ага, — пробормотал Альбариньо ему в шею, поскольку он все еще стоял на коленях, и это было самое близкое место, куда он мог дотянуться. — Я же говорил, тебе это нравится. Разрушение, жестокое обращение, пытки и все такое… —  тихо прошептал он ему на ухо. — … Тебе так легко угодить.

Но в его улыбке все еще чувствовалась некоторая натянутость, поскольку его губы были бледны, а пальцы слегка дрожали, когда он сжал ими плечо Эрсталя. Тот плохо представлял себе, каково это быть обожженным, наверное, это было не легче, чем удар ножом, который он получил в тюрьме.

Но прямо сейчас он понимал, чего хочет Альбариньо, его желание и ожидание некоего ритуального процесса всегда были так очевидны. Поэтому Эрсталь лишь тихо вздохнул, временно отбросил мысли о клейме на полу и ране, нуждавшейся в обработке, а затем ответил на поцелуй.

Они были слишком близко друг к другу, и, когда его одежда задела ожог, он услышал, как Альбариньо тихо втянул воздух, но пальцы, запутавшиеся в отросших волосах Эрсталя, сжались еще сильнее. 

Когда они, наконец, отстранились друг от друга, рубашка Эрсталя оказалась испачкана бледно-красной жидкостью, смесью экссудата и крови. Губы Альбариньо побелели от боли, но на щеках его проступил румянец.

Его глаза в отблесках пламени по-прежнему горели, зрачки были расширены, словно два черных бездонных колодца.

Возможно, обычные люди предпочли бы в такой момент сделать какое-то признание, вроде тех обещаний, которые они произносят, надевая кольцо на палец любимого, и клятв, которые дают, стоя перед алтарем. Но Альбариньо был другим, и они оба презирали любовь и скептически относились к обещаниям и клятвам — в этом и заключался смысл существования револьвера и, возможно, в этом был смысл этого клейма. 

Эрсталь протянул руку, и его пальцы нежно коснулись влажного виска Альбариньо. 

А тот просто сказал: 

— Ты добился этого. 

— Я знаю, — тихо ответил Эрсталь.

http://bllate.org/book/14913/1609016