Готовый перевод Wine and Gun / Вино и револьвер: Глава 86. День дурака - 6

Мир погружен, отвергнут богом,

Кишат глупцы по всем дорогам.

Жить дураками им не стыдно,

Но узнанными быть обидно.

(С.Брант «Корабль дураков»)

Перед предстоящим судебным разбирательством прокурор Уоллис Харди даже не пыталась скрывать свой по сути не оптимистичный настрой. 

— Мы должны сделать все возможное, но «все возможное» — это отнюдь не слепой оптимизм, — сказала она нашему корреспонденту. — Как вам известно, после зверского убийства мисс Дельфины мы лишились важного свидетеля по обвинению Страйдера в изнасиловании. Без возможности доказать его прямую связь с организацией проституции в «Усадьбе “Редвуд”» велика вероятность, что по нескольким пунктам обвинения он не будет признан виновным.

Опрошенные нами эксперты в области права также разделяют подобные опасения относительно исхода данного процесса, особенно после того, как Страйдер неожиданно отказался от услуг юридической команды «Томпсон Фаундейшн» в пользу известной фирмы «A&H». Хотя сама Уоллис Харди ни разу не сталкивалась в зале суда с адвокатом Эрсталем Армалайтом, у нее уже был опыт четырех процессов против юристов из его фирмы, из которых она выиграла лишь один. Подобная статистика не может не вызывать тревогу среди заинтересованных лиц. 

Однако, когда речь зашла о личном отношении к мистеру Армалайту, мисс Харди неожиданно проявила редкую для себя уклончивость. Как известно, этот адвокат с неоднозначной репутацией в юридических кругах Вестерленда является в некотором роде ее благодетелем: во время случайного вовлечения в дело, связанное с «Семейным мясником», именно мистер Армалайт спас жизнь ее дочери.  

— Вы все спрашиваете, что я чувствую, стоя в зале суда с мистером Армалайтом, — сказала Харди. — Не понимаю, в чем смысл этого вопроса. Наши человеческие отношения не позволяют нам находиться в одном зале суда одновременно? Или вы считаете, что я уступлю ему из благодарности? В любом случае, в этом деле мистер Армалайт уже определился со своей позицией. 

— Но что лично вы чувствуете? Вы разочарованы его выбором? — спросил автор статьи. — Вы же тоже мать. А человек, спасший вашу дочь, теперь защищает подозреваемого, который, вероятнее всего, является педофилом.  

Уоллис Харди долго подбирала слова для ответа. И хотя она явно старалась скрыть свои эмоции, на ее лице все же промелькнула горькая усмешка.  

— Это дело не касается ни меня, ни Эрсталя Армалайта, — уклончиво ответила она. — Это касается только правосудия.  

Рихард Шайбер, «Вестерленд Дэйли Ньюз» 

Небо затянуло тяжелыми тучами, в воздухе мелькали отблески далеких молний. В Вестерленде в любое время года дождливо, и местные жители давно привыкли к внезапным ливням. Белые стены больницы были пропитаны странным запахом дезинфицирующих средств, смешанным с духом от жесткой, накрахмаленной больничной ткани. Цветы на прикроватной тумбочке уже начали увядать, источая сладковатый аромат. 

Во время прошлого визита Лукаса Маккарда в эту палату на тумбочке стояли вызывающие ярко-красные маки — Альбариньо настаивал, что это были безобидные полевые цветы, но Маккард так и не понял разницы между этими растениями. Теперь же там стояли почти полностью увядшие лилии, которые, видимо, принес кто-то из посетителей.

Маккард какое-то время смотрел на букет, а затем неожиданно признал про себя, что Воскресный садовник был прав: Ольге Молотовой эти банальные цветы действительно не подходили.  

Хозяйка палаты лежала на белоснежной простыне, выглядя еще более бледной и исхудавшей, чем во время его предыдущего визита. Под одеялом в том месте, где должна была быть левая нога, проступала душераздирающая пустота. Сиделка Энни Брук сказала, что пациентка продолжает медленно терять вес, хотя врачи уверяли, что это нормально...  

Сейчас сиделка находилась в комнате отдыха, в который раз пересматривая какую-то часть «Сумерек». Маккард, конечно, не смотрел ни одного из этих фильмов, но несколько лет назад одна из его коллег в отделе увлеклась этой киносагой. Он понимал, чем могут привлекать подобные фантазии: спасение жизни при помощи пары клыков и капли крови, сверхъестественные способности, возможность вершить правосудие без оглядки на закон, а лишь в соответствии с древним кодексом возмездия тем, кто угрожает их расе.  

Он хмыкнул и положил газету себе на колени. Врачи утверждают, что разговоры с пациентами в вегетативном состоянии могут помочь их пробуждению, но слышат ли те что-нибудь на самом деле — никто не знает. Маккард только что дочитал свежую статью из «Вестерленд Дэйли Ньюз», но лежащая перед ним женщина даже глазом не повела, выглядя совершенно как мертвая.  

Маккард уперся локтями в колени, подперев подбородок сложенными руками, и несколько мгновений устало молчал. А затем продолжил свой, вероятно, совершенно бесполезный "сеанс терапии".  

— Завтра начинается официальное слушание по делу Страйдера. Я буду выступать в качестве свидетеля-эксперта, — тщательно подбирая слова, произнес он.  

Женщина ответила ему лишь мертвенной тишиной. 

— Честно говоря, я не верю, что Уоллис Харди выиграет это дело, — тихо продолжил Маккард. — На предварительных слушаниях Страйдер заявил о непризнании вины и свалил все на своего помощника Роуэна... Что, конечно, неудивительно. Всеми делами, связанными с детьми, занимался именно Роуэн. Никто из детей не может указать на самого Страйдера как на насильника. Хотя среди "клиентов" было немало скрывающих свои лица, и Страйдеру ничего не стоило затесаться среди них. Он всегда был предельно осторожен в вопросах, связанных с поместьем, так что такого от него можно ожидать.  

Маккард замолчал, и потер пальцами переносицу. На этой стадии процесса его роль была практически исчерпана. Конечно, эксперты криминалистической лаборатории все еще изучали вещественные доказательства в надежде найти что-то против Страйдера, но Маккард не питал особых надежд.  

— Но все же это очень странно, и, если бы ты сейчас была в сознании, то наверняка это тоже заметила, — вдруг тихо усмехнулся Маккард, даже не пытаясь скрыть усталость в голосе. Никто в пустой палате не ответил ему, а лежащая на кровати женщина мало чем отличалась от увядающих цветов. — Почему Эрсталь Армалайт взялся за это дело? Все остальное еще куда ни шло... Но я проверил: за все годы работы в "A&H" он ни разу не брал дело, связанное с педофилией. Это вполне соответствует профилю Вестерлендского пианиста, он всегда испытывал особую неприязнь к насильникам, и это неоднократно подтверждалось заключениями судмедэкспертиз.  

Он снова замолчал, и когда заговорил, в его голосе зазвучало еще большее недоумение, едва слышно вырываясь меж губ:  

— Почему в этот раз он сделал исключение? Почему именно для Страйдера?  

Интуиция подсказывала Лукасу Маккарду, что он упускает что-то очень и очень важное. Но где искать разгадку, он по-прежнему не знал. 

В тот день снова шел дождь. Жители Вестерленда давно привыкли носить с собой зонты в это время года, и Эрсталь Армалайт не был исключением.  

Зонт прекрасно скрывал лицо, не позволяя окружающим разглядеть его черты. Это было хмурое дождливое утро, и он стоял под черным зонтом у входа в переулок, где грязные потоки воды уже залили его брюки. Именно здесь несколькими неделями ранее погибла женщина по имени Аурелия Дельфина. 

Ее смерть, связанная с делом «Усадьбы “Редвуд”» и старыми грехами медиамагната Томпсона-старшего, вызвала широкий резонанс в городе. Судя по последним публикациям, большинство считало, что несчастная девушка стала жертвой целенаправленного и жестокого убийства.  

Именно поэтому этот тесный, провонявший мусором переулок стихийно превратился в мемориал, как это часто бывает после перестрелок или терактов, и люди принесли к месту гибели девушки ее улыбающиеся фотографии, увядающие цветы и белые свечи. 

А теперь, под этим дождем фотографии покрылись испариной, лепестки цветов осыпались в лужи, свечи давно погасли, а плюшевый мишка, оставленный каким-то ребенком на этом хрупком алтаре, промок, и его мех стал безобразно лохматым. Под таким ливнем человеческая жизнь всегда выглядит особенно хрупкой, как под дождем, унесшим ковчег пророка во времена всемирного потопа, или под дождем Джонни-убийцы.

Эрсталь стоял под своим черным зонтом перед фотографиями Аурелии и мокрыми цветами. Таким будет последнее воспоминание горожан о ней, ведь люди так быстро все забывают. Когда закончится процесс над Страйдером, они вскоре забудут и его. 

Беззвучно наклонившись, Эрсталь положил к фотографии в рамке цвета слоновой кости принесенный с собой букет белых ирисов.  

В этот момент он услышал шаги, и кто-то остановился рядом. Эрсталь поднял глаза и увидел Альбариньо Бахуса, стоявшего под дождем без зонта, позволяя мягким каплям оседать на своих волосах и плечах. На его губах как всегда играла полуулыбка — единственное, что оставалось неизменным в этом коварном, непостоянном мире.  

— Тебе не стоило сюда приходить, — улыбаясь, произнес Альбариньо. 

— И почему же? — приподнял бровь Эрсталь.

— Тот репортер из «Вестерленд Дэйли Ньюз»... Ты его знаешь, Шайбер, он целыми днями торчал здесь, опрашивал прохожих, пытаясь выставить мисс Дельфину трагической героиней, зверски убитой негодяями. 

Его намек был понятен: если какой-нибудь журналист заметит Эрсталя здесь, ничего хорошего из этого не выйдет. К тому же Страйдер не преминул заподозрить его в проявлении сочувствия к смерти Аурелии.

— Неудивительно. Сейчас горожане жаждут именно таких историй, вот он и подает им то, что они хотят, — равнодушно ответил Эрсталь. — Но суд начнется завтра, и если у него есть свободное время, он наверняка потратит его на интервью с юристами, а не на стояние здесь.  

Альбариньо хотелось задать вопрос: обычно перед судом Эрсталь был невероятно занят, почему же сегодня у него нашлось время стоять здесь?  

Выдержав паузу, он произнес:  

— Ты проиграешь.  

— Это твой прогноз по завтрашнему процессу? — окинул его ледяным взглядом Эрсталь.  

— Нет. Это мой прогноз по всему, что произойдет дальше, — пожал плечами Альбариньо с прежней улыбкой, которая так и не дошла до зеленых глаз. — Независимо от результата суда, ты все равно проиграешь.  

Эрсталь молчал.  

Они стояли в тишине какое-то время, прежде чем Альбариньо снова заговорил:  

— Ты не хочешь обсудить мое предложение? Уедем со мной прямо сейчас. Мой прежний план еще в силе, если захочешь, к рассвету мы сможем покинуть страну.  

Чего тебе надо? Чего тебе надо? Я знаю цветок, что растет в долине. Никто не знает его, одна только я. У него пурпурные лепестки, и в его сердце звезда, и молочно-бел его сок. Прикоснись этим цветком к непреклонным устам королевы, и на край света пойдет за тобою она. (2)

Эрсталь по-прежнему не отвечал.  

Альбариньо терпеливо ждал, а затем добавил:  

— Я могу дать тебе чувство покоя. 

Открой мне твое желание, и я исполню его, и ты заплатишь мне, мой хорошенький мальчик, ты заплатишь мне красную цену.

— Ты ведь знаешь, что это невозможно, — спокойно ответил Эрсталь.  

Улыбка Альбариньо не дрогнула, но он преувеличенно вздохнул. Еще через мгновение он оказался под черным зонтом Эрсталя и взял его за руку, сжимавшую рукоять.  

Эрсталь молча смотрел на него, пока Альбариньо не наклонился и не коснулся его губ в поцелуе. 

— Эрсталь Армалайт, — медленно прошептал ему на ухо молодой, непостижимый убийца. — Как же ты меня огорчаешь. 

Когда Орион Хантер вошел в церковь, сидевшая на последней скамье старушка подняла голову и поздоровалась:  

— Мистер Хантер, снова пришли в церковь?  

Хантер не знал, как реагировать. Дело в том, что Уайт-Оук был настолько маленьким городком, что любой незнакомец сразу привлекал внимание. После нескольких его визитов прихожане заметили новое лицо, и после расспросов священника история «трогательного ветерана, ищущего информацию о прошлом своего старого друга» быстро разлетелась по городу. 

Об этом он рассказал в телефонном разговоре надоедливому сопляку Мидалену и был встречен шквалом бесстыдных насмешек:

— Ха-ха-ха, мистер Хантер, так скоро у тебя возьмут интервью в местной газете!  

Ситуация складывалась так, что паренек был не далек от истины. Тронутые историей ветерана Хантера, многие прихожане вызвались помочь ему найти следы «друга», и Хантеру пришлось на ходу придумать ему имя. В конце концов, тридцать лет назад Страйдер в Уайт-Оуке точно использовал не свое нынешнее имя, так что даже если бы он спрашивал о Страйдере, это не дало бы результатов. 

К счастью, тридцать лет назад угольные шахты Уайт-Оука еще не истощились, в городке жило много людей, среди которых было полно временных рабочих. Никто из этих «добровольных помощников» не смог вспомнить, был ли в те годы в городе человек по имени «Джон Смит» или что-то в этом роде. 

Хантер вздохнул с облегчением: если бы эти энтузиасты действительно нашли свидетеля, знавшего так называемого «Джона Смита», вот тогда бы он обеспокоился.

Что касается Эрсталя Армалайта, то никто с такой фамилией тоже никогда не жил в этом городе, и старушка из церкви была в этом совершенно уверена. Она утверждала, что выросла в Уайт-Оуке и помнит в лицо практически всех, кто прожил здесь больше трех месяцев. И уж точно среди них не было никого с такой странной фамилией, как Армалайт.  

Будь фамилия разыскиваемого Хантером человека более распространенной, он, возможно, и усомнился бы в словах старушки. Но фамилия Эрсталя Армалайта настолько редкая, что Хантер не верил, что кто-то мог услышать ее, но потом не вспомнить об этом. Поэтому ему оставалось лишь поверить старушке.  

К тому же, Хантер уже проводил расследование относительно Армалайта. Тот появился в Вестерленде шесть-семь лет назад, открыв юридическую фирму. Его прошлое можно было проследить вплоть до стажировки, юридической школы, университета, старших классов школы... А дальше следы обрывались. "Эрсталь Армалайт" будто испарился, как если бы он появился на свет уже старшеклассником. 

Его школьные годы приходились примерно на период двадцативосьмилетней давности. Если сопоставить это с тем, что Страйдер появился в Вестерленде тридцать лет назад, совпадение выглядело слишком уж подозрительным. 

Но сейчас все это не имело значения. Важно было то, что знаменитый охотник за головами Орион Хантер оказался под прицелом добродушной улыбки старушки. А как известно, даже легендарные охотники бессильны против "улыбок бабушек". Хантер лишь неловко улыбнулся в ответ и, прихрамывая, поднялся по скрипучей лестнице, снова погрузившись в кипы документов.  

Неизвестно, считать ли это удачей, но тот самый любивший фотографировать дьякон оставил после себя такое огромное количество снимков и непроявленных пленок, что он один мог бы обеспечить работой целую фабрику фотопленки.  

В результате небольшой кабинет священника был полностью завален ими. Множество альбомов было снято с полок и разложено повсюду то тут, то там, так что передвигаться по комнате стало практически невозможно. Не говоря уже о пожелтевших бумажных документах на полках: списках жертвователей церкви, регистрационных книгах церковной школы и тому подобном. На проверку всего этого требовалась уйма времени.  

Хантер вздохнул и опустился в кресло священника, потянувшись к еще не просмотренному альбому. Его обложка была оклеена потрескавшейся со временем крафтовой бумагой, на уголке которой кривыми буквами было выведено: "Июнь 1985".  

Он почувствовал усталость еще до того, как приступил к работе. Это был поиск иголки в стоге сена, и, хотя сам факт наличия фотоархива за нужный период был удачей, но кто бы мог подумать, что дьякон окажется таким фанатом фотографии! 

Как и следовало ожидать, альбом был заполнен бесконечными снимками репетиций церковного хора... репетиций хора... и снова репетиций хора. Помимо нескольких пейзажей окрестностей церкви, фотографий играющих после школы детей и редких групповых снимков духовенства, альбом состоял исключительно из хоровых фотографий. Неужели этот дьякон отвечал за репетиции детского церковного хора? 

Хантер хмуро разглядывал выцветшие изображения. Снимки были слишком старыми, бумага пожелтела, цвета потускнели, и различить черты лиц в этих размытых пятнах было крайне сложно. Он перелистнул несколько страниц, но на них по-прежнему были лишь стройные ряды детей-хористов в церкви. Сама церковь за эти тридцать лет почти не изменилась: все такая же полумрачная, с высокими сводами, где самым ярким пятном оставались витражи окна-розы. Дети стояли под ним с нотами в руках, а на их лицах сияли невинные улыбки.  

На витраже был изображен юноша, представший перед фараоном Египта. Напрягая остатки библейских знаний, Хантер понял, что это Иосиф, сын Иакова и Рахили.  

Окно-роза располагалось над алтарем, а левее стояло покрытое бархатным покрывалом пианино. Хантер быстро сопоставил в уме фотографию с нынешним видом церкви и обнаружил, что за тридцать лет инструмент не сдвинулся с места, хотя на снимке он выглядел почти новым... а ведь прошло столько лет.  

Хантер внутренне тяжело вздохнул и уже собирался перевернуть страницу, как вдруг что-то уловил краем глаза, что заставило его вновь взглянуть на, казалось бы, ничем не примечательный снимок. Хотя большинство фотографий были постановочными, этот кадр явно был сделан спонтанно, немного с другого ракурса, благодаря чему в кадр попало пианино, обычно скрытое за шеренгами хористов.  

На табурете перед инструментом сидел мальчик, впервые появившийся на фото за все время просмотра альбомов. Раньше за пианино обычно оказывались священник или монахиня.  

Даже в тусклом свете церкви были видны его светлые, пушистые волосы, резко контрастировавшие с полумраком. Мальчик на вид было лет одиннадцати-двенадцати, с худыми, угловатыми коленями и локтями, одетый в простую рубашку с короткими рукавами и комбинезон. 

Хантер словно завороженный вглядывался в размытый профиль, пытаясь разглядеть что-то знакомое — может быть, высокие надбровные дуги и глубокие глазницы, а может, голубые глаза...

Даже в детских чертах уже угадывались очертания взрослого лица, но пальцы Хантера могли коснуться лишь пожелтевшей бумаги и этих мертвенных, размытых красок. 

Орион Хантер даже не мог сделать глубокий вдох, в его сознании обрывки информации начали складываться воедино: «Усадьба “Редвуд”», мальчики и девочки, вынужденные обслуживать богатых, влиятельных ублюдков… Каба Страйдер, найденное в его доме на дне ящика распятие... Эрсталь Армалайт с неизвестным происхождением... церковь в Кентукки...  

Детский церковный хор. 

В горле у Хантера пересохло.

Не может этого быть. 

В следующее мгновение он резко вытащил фотографию из альбома, с трудом оперся о стол священника и поднялся на дрожащих ногах. 

— Мистер Уорден *, — фальшиво улыбнулся Страйдер.  (прим.пер.: видимо, это еще одна игра слов от автора, как с Хантером-охотником: Warden (Уорден) в переводе с английского – страж, хранитель, а также надзиратель тюрьмы)

Два охранника проводили его в кабинет начальника федеральной тюрьмы Нью-Такер. Это был мужчина с пивным животом и огромными мешками под глазами, сидевший напротив с каменным лицом. Как только охранники закрыли дверь, в комнате воцарилась тишина. 

— Мистер Страйдер, как поживаете? — сухо поинтересовался начальник.  

— Одиночное заключение невероятно скучное, — фыркнул Страйдер и, не дожидаясь приглашения, по-хозяйски уселся напротив. 

— Это вынужденная мера. Некоторые влиятельные лица, связанные с «Усадьбой “Редвуд”», опасаются, что вы можете раскрыть их "секреты", — медленно произнес начальник. — Уверен, что, если бы не изолятор, вы бы уже "покончили с собой" в камере. 

— А вас не беспокоит, что я и правда могу что-то раскрыть? — непринужденно спросил Страйдер.  

— Я видел вашу... решительность в этом вопросе.  

— Решительность?  

— Именно. Женщина, которая хотела стать «запятнанным» свидетелем обвинения, Аурелия или что-то вроде того, она ведь мертва, не так ли? — начальник с сожалением цокнул языком. — Помню, она была красоткой с тугой попкой. Жаль только, что ее рот не закрывался так же плотно. 

Страйдер внутренне усмехнулся: этот тип был явно не из тех, кто ценит "решительность". Единственная причина, по которой начальник обеспечил ему такие условия — это то, что они были в одной лодке. В конце концов, двадцать процентов инвестиций в «Редвуд» принадлежали именно ему. В то же время Страйдер не сомневался, что среди клиентов поместья действительно были те, кто жаждал его смерти, лишь бы их грязные тайны остались погребенными навсегда.  

— Как бы то ни было, с ней покончено раз и навсегда, — пожал плечами Страйдер, не желая продолжать неприятный разговор об Аурелии.  

— Не совсем, — покачал головой начальник. — Боюсь, проблема осталась.  

Страйдер настороженно поднял бровь.  

— Вы приказали своим людям позвонить адвокату во время убийства? Тому, что недавно появился в поместье, и которому вы не особо доверяете? Чтобы припугнуть? — начальник говорил неуверенно, плохо разбираясь в деталях.  

— Вы ведь знаете, как я работаю, — презрительно хмыкнул Страйдер. — Этот адвокат был в поместье всего раз. Кто знает, не сдаст ли он нас? Главное, чтобы он был на нашей стороне. 

Начальник снова покачал головой, лицо его потемнело:  

— Ваш человек просил меня передать вам, что когда женщина звонила адвокату, она сказала что-то вроде "завидую тебе... у тебя есть способ отпустить прошлое... ты даже можешь защищать его"... Что это значит? Вы были с ним знакомы раньше? 

Страйдер остолбенел. Некоторое время он тупо смотрел на начальника, но постепенно его взгляд стал тяжелым, как свинец. 

— Я помню этого мальчика, — старушка улыбнулась, разглядывая фото и будто погружаясь в воспоминания. — Это сын электрика... Фамилию уже не вспомню, это было лет тридцать назад. 

Тридцать лет — это ключевая точка отсчета. Хантер нахмурился, но голос его оставался ровным:  

— Можете что-нибудь рассказать о его семье? Среди вещей моего друга была фотография мальчика, очень похожего на этого.  

Чушь, конечно, отец ребенка никак не мог быть "другом" Хантера в силу возраста, но он надеялся, что старушка не заметит таких подробностей.  

— ...Хороший мальчик, тихий, молчаливый, духовенство его любило, — медленно вспоминала она. — Он учился здесь играть на пианино и аккомпанировал церковному хору. Я тогда часто бывала в церкви и видела его много раз.  

Голос Хантера стал еще тише. Он чувствовал, как внутри него пульсирует ужасная догадка. Он медленно спросил: 

— Даже если вы не помните фамилию... может, вспомните, как его звали?  

Старушка надолго замолчала. Ее затуманенные глаза уставились на распятие над алтарем.  

— Помню, священники звали его... —медленно и неуверенно произнесла старушка, — ...они звали его "Уилл". 

Примечания автора:

1. Ирис — национальный цветок Франции. Аурелия Дельфина — французское имя (да, это действительно так). 

2. Курсивом — снова цитаты из "Рыбак и его душа" Оскара Уайльда. Рекомендуется к прочтению вместе с "Фонтаном крови". 

3.  Как известно, "Уилл" — уменьшительное от "Уильям". 

В деле с анонимной группой поддержки, где адвокат и Альбариньо столкнулись с юношей, которого пытался изнасиловать Энтони Шарп, того звали "Билли", и это тоже является уменьшительным от "Уильям". 

На этом все. Так что думайте сами.

http://bllate.org/book/14913/1505737