Готовый перевод The Young Master Husband of a Farmer's Son / [❤️][ABO]Молодой господин, муж сына фермера: Глава 1

Солнечный свет падал сквозь кроны деревьев, разбиваясь на сотни золотых пятен — словно кто-то рассыпал по земле монеты древнего императора. Лёгкий ветерок лениво перебирал листву, унося с собой густое стрекотание цикад — назойливое и мелодичное, как песня о нескончаемом лете. В этой какофонии природы царила странная, почти священная тишина — тишина, в которой слышно, как течёт время.

На полянке, залитой солнцем, бурый заяц растянулся в ленивом блаженстве. Его глаза были прищурены, будто он наслаждался каждым тёплым лучом. Иногда его губы чуть подрагивали — быть может, во сне он уже жевал сладкую траву или любовался луной, отражённой в горном ручье.

Но покой редко живёт долго. Воздух вдруг разрезал резкий свист — короткий, как вдох. В следующее мгновение стрела пронзила солнечное спокойствие — и шею зверька. Заяц упал, даже не успев удивиться. Всё стихло. Только цикады продолжали петь, не ведая о трагедии.

Из высокой травы, шурша сухими стеблями, вышел мужчина. Крупный, смуглый, одетый в грубую короткую одежду. Солнечные лучи скользнули по его красивому лицу — резкие, словно выточенные черты, яркие глаза, брови острые, как клинок. В его взгляде жила сила, а в движениях — уверенность того, кто привык полагаться лишь на себя.

Он наклонился, поднял мёртвого зайца за длинные уши, вынул стрелу и небрежно бросил её в корзину за спиной. Потом стёр с древка кровь листом и вложил стрелу обратно в колчан. Всё — просто, спокойно, без жестокости. Так поступает охотник, для которого смерть — часть дыхания леса.

Затем он встал на то место, где ещё недавно грелся заяц, и поднял голову. Солнце било прямо в лицо, заставляя его щуриться. Мужчина прикрыл глаза рукой, и сквозь пальцы блеснул янтарный свет — в его правом глазу отражалось само лето.

Чжоу Сун вздохнул, вытер пот со лба и шагнул в спасительную тень. Воздух под деревьями был прохладен, пах землёй и хвоей. Лето клонилось к концу, но жара не отпускала. В горах зверья стало меньше — даже природа, казалось, устала от зноя.

Спускаясь по тропе, Чжоу Сун нарвал немного диких овощей — скромная плата за долгий день. Положил их в корзину, решив вечером поджарить с солью и маслом. По пути сорвал пару диких фруктов, вытер о рукав и медленно откусил — сок потёк по подбородку, прохладный и терпкий. Он усмехнулся уголком губ.

— Ну вот, — пробормотал он себе под нос, — хотя бы что-то в этих горах ещё не перевелось.

И цикады, словно в ответ, застрекотали громче — как будто смеялись вместе с ним.

Сегодня Чжоу Сун не стал подниматься далеко в горы.

Он знал: хребты таят не только зверей, но и усталость, и ненужные мысли. К тому же тропы были изрезаны свежими следами — сюда уже наведывались крестьяне, собирая всё, что ещё не сгорело под солнцем.

На деревьях висели остатки диких фруктов — мелкие, неровные, с тусклой кожицей. Он сорвал один, надкусил — кислинка тут же скользнула по языку. Чжоу Сун слегка поморщился и бросил плод обратно в траву: в нём не было ни сладости, ни радости.

Когда он дошёл до реки у подножия горы, ветер донёс до него звонкий смех и плеск воды. После полудня многие женщины из деревни выходили сюда стирать бельё — и, конечно, языки их двигались быстрее рук.

Голоса звучали наперебой — лёгкие, живые, словно переливающиеся ручейки.

— Эй, Чжоу! — первой его заметила самая глазастая из тётушек, женщина с острым, как стрекало, голосом. — Опять охотился в горах?

Чжоу Сун не ответил. Только коротко кивнул, присел у берега и плеснул себе в лицо прохладной водой.

Капли стекали по его щекам, смешиваясь с потом, а в отражении на миг мелькнуло суровое лицо, опалённое солнцем. Он вытерся рукавом, расправил плечи, поправил ремни корзины и, не оглядываясь, шагнул по скользким камням на другой берег.

Сзади ещё долго не смолкали голоса.

— Этот Чжоу всё такой же угрюмый! — вздохнула тётушка, поджимая губы. — Ему ведь уже двадцать! Когда он наконец женится?

— Дело не в том, что он не может найти себе пару, — откликнулась женщина помоложе, энергично отбивая простыню о камень. — Жениться он может хоть завтра, только не хочет. Сватов к нему очередь стоит, чтобы сделать ему предложение, а он ни на одно не соглашается.

— Ещё бы! — хмыкнула третья, полная женщина с лицом, сияющим от солнца. — Единственный Цянь Юань* на десять деревень — не абы кто. Такой, как он, может и выбирать. Ни одна обычная девушка не привлекла бы его внимания.

Прим. Цянь Юань*– похожий на Альфу.

Она театрально махнула рукой, потом наклонилась к подруге, понижая голос, будто собиралась поведать страшную тайну:

— Говорят, даже семья Юаньвай из соседней деревни хотела породниться с ним. Дочку свою предлагали — красавицу, статную, словно ива над водой. А он отказал!

— Что?! Юаньвай из соседней деревни?— ахнула первая тётушка. — Я помню, что их незамужняя дочь — прямо загляденье, настоящая находка! И фигура, и лицо! Неужели и она ему не по нраву?

— А кто его знает, о чём о думает, — пожала плечами молодая женщина. — Может, он ждёт кого-то, о ком нам и не снилось. Или просто привык к одиночеству — с ним ведь, как с волком: привык бродить один, не оглядываясь.

*

К этому времени Чжоу Сун уже добрался до дома.

Он поставил корзину у порога, снял с плеча лук, и звук натянутой тетивы тихо отозвался в воздухе, как вздох усталого зверя.

Зачерпнув ковшом воду из большого деревянного бака, он сделал несколько глубоких глотков — прохладная влага разлилась по телу, смывая пыль долгого дня.

Взяв таз и маленький табурет, он вышел во двор. Под навесом царила прохлада, ленивые солнечные полосы ложились на глиняные стены. Здесь, в тени, пахло тишиной и терпкой свежестью зелени.

Чжоу Сун достал из корзины кролика и фазана, чтобы приготовить их. Запах свежей крови был сильным, но его лицо оставалось спокойным — он давно привык к нему и даже не морщился.

Он начал быстро орудовать ножом, как вдруг за спиной послышался голос:

— Мой старший племянник дома? –  Женщина толкнула полуприкрытую деревянную дверь и вошла, не дожидаясь ответа.

Чжоу Сун лишь взял тряпку и вытер ладони, не спеша оборачиваться.

— Ах, наконец застала тебя, — прозвучал добродушный, но немного назойливый голос. — Я приходила раньше, но здесь никого не было. – Сказала она с улыбкой. Это была Ху Лань, тётя Чжоу Суна по мужу.

Ху Лань была женщиной с живыми глазами и улыбкой, которая почти никогда не исчезала — даже когда она приходила просить, и особенно тогда. Её взгляд уже скользнул за спину Чжоу Суна, к тазу, где поблескивало мясо.

Заметив очищенную дичь, её глаза загорелись ярче, чем утренний чайник на огне.

— О, так ты был в горах? Прекрасно! Как раз вовремя. Твоя бабушка уже несколько дней мечтает о кусочке мяса.

Чжоу Сун молча посмотрел на неё. Он не любил намёков, но понимал их слишком хорошо.

Не говоря ни слова, он достал из миски кролика и протянул ей.

— Ой, как же я могу принять это, — выдохнула Ху Лань с наигранным смущением. — Как неловко-то…

Но руки её действовали быстрее слов — ловко, привычно. Кролик в мгновение ока оказался у неё в корзине, а в глазах мелькнуло довольство, за которым пряталась тень жалости.

— Ты парень добрый, Чжоу, — сказала она, всё так же улыбаясь. — Вот женишься — будет кому готовить для тебя такого зайца.

Чжоу Сун думал, что Ху Лань наконец уйдёт, довольная своей добычей.

Но, словно ветер, внезапно меняющий направление, выражение её лица изменилось — улыбка потускнела, глаза потяжелели тревогой.

— Старший племянник, — сказала она с заминкой, переступая с ноги на ногу, — я слышала, что Ли Юаньвай предлагал тебе жениться… а ты отказался?

Чжоу Сун поднял взгляд. Его янтарные глаза были спокойны, как пруд на рассвете, — ни волн, ни отражений.

— Я не из любопытства, — поспешно добавила Ху Лань, оправдываясь мягкой суетой в голосе. — Просто… твоя бабушка просила узнать. Дочь семьи Ли — девушка достойная, говорят, красива, воспитана… Почему бы тебе не присмотреться к ней?

Чжоу Сун не ответил, отвернувшись и продолжив работу над кроличьей шкуркой.

Ху Лань вздохнула.

— Ну что ж, — сказала она наконец, — ты теперь сам себе хозяин. Мы не можем тебе указывать. Я вернусь и всё объясню твоей бабушке.

Она немного помолчала, глядя, как он ловко и без лишних движений работает руками. В каждом его жесте чувствовалась внутренняя сдержанность, спокойная сила и… отчуждённость. «Такой человек, – подумала она, – будто вырезан из камня».

— Крепкий орешек, — пробормотала она себе под нос и, не дожидаясь ответа, направилась к выходу.

Когда шаги её стихли за дверью, двор вновь наполнился лишь шелестом листьев и мягким, ритмичным звуком ножа.

Чжоу Сун вытер лезвие, и, словно в ответ на её слова, тихо усмехнулся.

— Орешки, тётя, тоже не всем по зубам, — сказал он вполголоса, и уголок его губ чуть дрогнул.

Он стряхнул лишний жир с кроличьей шкурки и повесил её сушиться. Сменил воду в тазике, чтобы вымыть руки, затем вылил её и поставил деревянную ёмкость обратно в угол.

«Тук-тук».

В неплотно закрытую деревянную дверь несколько раз постучали. Обернувшись, Чжоу Сун увидел показавшееся из-за неё улыбающееся лицо:

— Брат Сун!

Узнав голос, он чуть смягчился. Глаза потеплели, и он сделал приглашающий жест.

Во двор уверенно вошёл Линь Эрчжу — крупный, полный парень с добродушной улыбкой и тем редким типом лица, который вызывает доверие с первого взгляда. Его движения были чуть неуклюжи, но в них чувствовалась жизнь, простая и искренняя, как свежевспаханная земля.

Он ткнул пальцем в сторону улицы, где за поворотом уже скрылась фигура Ху Лань.

— Я видел, как твоя тётка снова утащила кролика, — с притворным возмущением сказал он. — Всё попрошайничает у тебя, а?

В его тоне звучала насмешка, но не злая — скорее, дружеская. Линь Эрчжу всегда говорил то, что думал, без обиняков, как человек, у которого сердце быстрее языка.

Чжоу Сун не ответил. Он лишь слегка поднял бровь и спросил спокойно:

— Что случилось?

Голос его был низким, ровным, будто вода, текущая по камню.

— Да ничего особенного, — махнул рукой Эрчжу, садясь прямо на табурет рядом с ним. — Просто... дома опять буря. Жена сердится, будто я притащил домой вторую. Так что я решил, что безопаснее на полях.

Он рассмеялся, почесал затылок и добавил:

— Подумал, может, пойдёшь со мной. Уж с тобой-то, брат Сун, молчать приятнее, чем с ней спорить.

Чжоу Сун невольно усмехнулся — редкая тень улыбки скользнула по его лицу и тут же исчезла.

— На поля? — переспросил он.

— Ага, — бодро подтвердил Эрчжу.

Он говорил с такой живостью, что казалось, сумеет разговором расшевелить даже камни у дороги.

Чжоу Сун взглянул на него — на простодушную улыбку и ясные глаза.

В мире, где люди часто говорили одно, думая другое, Линь Эрчжу был как ясное небо после грозы.

— Хорошо, — сказал он наконец, поднимаясь. — Пойдём.

Дома Чжоу Суна и Линь Эрчжу стояли почти плечом к плечу, разделённые лишь узкой тропинкой и парой старых сливовых деревьев. Их поля также соприкасались — две полосы земли, одинаково терпеливые к солнцу и дождю. Они часто помогали друг другу: кто закончил раньше — тот и шёл к соседу, будто это было делом самой природы, а не договором между людьми.

Неудивительно, что Эрчжу собрался идти в поле днём — у него была привычка к спешке, будто он боялся, что жизнь промелькнёт мимо, если не удержать её за рукав.

Чжоу Сун взглянул на небо. Солнце ещё стояло высоко, тени были короткими, и до ужина оставалось вдоволь времени.

Пшеница росла хорошо – она тянулась ровными рядами, тяжёлая и золотистая. Ветер проходил по колосьям, как по струнам, рождая тихую музыку зрелости.

В последние дни им не приходилось часто бывать в поле— только полив да проверка, нет ли вредителей. Земля в это время года отдыхала, будто тоже ждала перемен.

— Осень уж скоро, — сказал Линь Эрчжу, вытирая пот со лба. Его лицо налилось жаром, будто само солнце отметило его своим клеймом. — А что-то прохлады не чувствуется. Всё пекло да духота…

Он поморщился и снял шляпу, обмахиваясь ею, как веером. — Если так пойдёт и дальше, с меня кожа слезет раньше, чем с зерна шелуха.

Чжоу Сун слегка усмехнулся.

Он не жаловался — жара для него была не врагом, а просто очередным состоянием мира, таким же естественным, как холод, дождь или одиночество.

Пот выступал у него на висках, скатывался каплями по шее, но он шёл ровно, без спешки, словно жара не могла добраться до него.

— Лето не хочет умирать, — сказал он спокойно. — Оно цепляется за нас, как старый должник за последнюю монету.

Эрчжу фыркнул, смеясь.

— Ну ты и говоришь, брат Сун! Всё у тебя с намёком, всё загадками. Ты, гляди, сам скоро станешь отшельником где-нибудь в горах — будешь разговаривать с облаками и лисами.

— Лисы, — ответил Чжоу Сун, — по крайней мере, слушают.

Они оба рассмеялись, и смех этот прозвучал тихо, легко, как ветер, пробегающий по пшенице.

Линь Эрчжу привык к молчанию друга — этому особому, неторопливому молчанию, в котором чувствовалась не холодность, а задумчивая мягкость, будто слова у Чжоу Суна не умирали, а просто ждали своего часа. Поэтому он продолжил, вытирая пот со лба:

— Моя жена, бедняжка, всё мается от жары. Аппетита нет, дважды рвало днём, а лицо стало тоньше, чем рисовая лепёшка… — голос его звучал с оттенком беспомощности, с тем простым отчаянием, которое бывает только у людей, по-настоящему любящих.

Он женился всего год назад — радость ещё не успела выцвести, а заботы уже пустили корни. Его жена ждала ребёнка, и, глядя на неё, он, казалось, боялся дышать громко, чтобы не распугать хрупкое чудо.

Чжоу Сун слушал молча. Он уже знал эту историю — знал и то, что мать Линя не упускала случая уколоть и его:

«Смотри, Эрчжу уже муж, скоро отец станет. А ты всё один, будто ждёшь, что сама Небесная Фея спустится тебе под венец».

Но слова эти скользили по нему, как ветер по воде — без следа.

— Братец Сун, — сказал Эрчжу вдруг, оживившись, — в следующий раз, как пойдёшь в горы, возьми меня с собой, а? Я соберу там дикие ягоды, попрошу матушку засолить их — вдруг жене полегчает. Да и если повезёт — может, поймаем дикую курицу, пусть поест чего-нибудь питательного.

Он говорил сбивчиво, с жаром, словно боялся, что если замолчит хоть на миг, слова пропадут, как стрекозы после дождя.

Чжоу Сун выслушал, не перебивая, и лишь слегка кивнул. Для него кивок значил больше, чем обещание.

Они оба выросли среди этих гор — одни и те же тропы, одни и те же ручьи знали их шаги. Но Линь Эрчжу не обладал ни навыками охоты, ни навыками ориентирования в дикой природе. Его таланты были в другом, и хотя он не был таким ярким, как Чжоу Сун, он умел посмеяться громко, любил поговорить, пошутить и посидеть в тени с кружкой рисового вина. Чжоу Сун был иным — тихим, точным, как лезвие ножа, и в глуши чувствовал себя так же уверенно, как другие в собственном доме. Несмотря на казалось бы разные характеры, Линь Эрчжу всегда следовал за ним по пятам, и в деревне его за это дразнили.

Сельчане часто шутили:

«Где Чжоу Сун — там и Линь Эрчжу, верный хвост за быстрым лисом!»

И хоть слова эти произносились с усмешкой, Эрчжу не обижался — напротив, улыбался гордо, будто титул этот был ему в награду.

Чжоу Сун принадлежал к тем редким людям, в которых сила и тишина сосуществуют, не споря друг с другом. Его движения всегда были точны, будто каждое из них отмерялось дыханием ветра. В нём не было суеты, но в каждом жесте ощущалась сдержанная мощь.

Сблизиться с Чжоу Суном было непросто. Не потому, что он был горд или суров, а потому что его внутренний мир стоял особняком, как одинокая сосна на вершине утёса — сильная, красивая и недосягаемая.

Лишь Линь Эрчжу, с его неунывающей простотой и искренним сердцем, сумел со временем пробиться сквозь эту тишину. Их дружба не нуждалась в словах: она выросла, как ручей после долгих дождей, — естественно и глубоко.

Пока Линь Эрчжу рассказывал о домашних заботах, они уже дошли до своих полей. Перед ними расстилалось море зелёной пшеницы, тяжёлой, сочной, — колосья поднимались к небу, словно тянулись к солнцу за последним глотком света.

Для жителей деревни этот вид означал не просто красоту — он был обещанием жизни. Урожай — это хлеб, вино и тёплая зима. И каждый колосок на этом поле имел цену, выжженную потом и солнцем.

Урожай приносил ощутимый доход, жизненно важный для сельчан.

Чжоу Сун владел семью акрами земли — немало по деревенским меркам. Пять акров достались ему от родителей, ещё два он выкупил сам позже. Управлять всем этим в одиночку было делом нелёгким: во время посевов и жатвы его спина нередко не разгибалась по нескольку дней, а руки покрывались грубой, твердой коркой, как кора старого дуба.

Но будучи Цянь Юанем и проводя дни в горах, он обладал сверхъестественной силой.

Там, где другие едва справлялись с одним акром, Чжоу Сун за день обрабатывал два. Работал он молча, сосредоточенно, словно плуг в его руках был продолжением воли.

Линь Эрчжу, наблюдая за ним, нередко шутил, что Чжоу Сун, должно быть, договорился с духами гор:

«Они, видно, сами пашут за тебя, братец, а ты только смотришь, чтобы солнце не сбилось с пути!»

На что Чжоу Сун обычно лишь усмехался — тихо, едва заметно.

На полях стояла неподвижная, густая тишина. Воздух дрожал, будто от жара в нём плавились тени, и даже кузнечики, обычно громкие в эти часы, умолкли, уступая место невыносимому спокойствию полудня.

Они обошли поля, проверяя колосья: пшеница стояла ровная, как по линейке, и обещала богатый урожай. Всё шло своим чередом, и это редкое спокойствие было приятным — как глоток прохладной воды после долгой дороги.

Линь Эрчжу, лениво вытирая пот со лба, махнул рукой в сторону дерева на краю поля:

— Сядем, отдохнём, братец Сун, пока солнце не сварило нас в кашу.

Они уселись в тени старого вяза, его ветви колыхались на лёгком ветру, словно перешёптываясь. Чжоу Сун, закатав рукава, вытянул ноги и молча смотрел вдаль, где волны пшеницы катились к горизонту. Под бронзовой кожей его рук перекатывались мышцы — будто сама гора, став человеком, дышала рядом.

Линь Эрчжу покосился на него и не удержался от ворчливого восхищения:

— Вот скажи, мы ведь работаем одинаково! И я, и ты, с утра до ночи! — Он посмотрел на свои руки, потом ущипнул себя за живот и обречённо вздохнул: — А всё равно… я круглый, как пельмень из рисовой муки.

Чжоу Сун даже бровью не повёл.

— Ах, — продолжил Эрчжу с театральным вздохом, — вот она, несправедливость небес. Одному — сила Цянь Юаня, другому — пузо и мозоли.

Он часто повторял эти жалобы, и Чжоу Сун давно перестал обращать на них внимание. Но в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то вроде улыбки — едва уловимое движение губ, похожее на солнечный блик на воде.

Эрчжу, воодушевлённый этим призрачным проявлением эмоций, наклонился ближе и, подмигнув, сказал:

— Эй, братец Сун, с такой спиной и руками, как у тебя, ты мог бы выбрать любую девушку из десяти деревень. Не зря ли живёшь один, а?

Чжоу Сун повернул голову, посмотрел на него спокойно, но в глазах его блеснуло лёгкое раздражение.

Он оттолкнул слишком близкое лицо друга и ответил ровным, но твёрдым голосом:

— Не нужно мне жениться. Я и один прекрасно справляюсь.

Эрчжу покачал головой, но не стал спорить. Он знал, что в голосе Чжоу Суна нет ни гордости, ни холодности — лишь усталое спокойствие человека, привыкшего идти по жизни в одиночку.

На мгновение всё вокруг снова застыло — два человека, две тени под деревом и бескрайнее море пшеницы, в котором даже слова казались лишними.

Больше народу — больше хаоса. Больше шума, больше суеты, больше лиц и голосов, с которыми кто-то рад делиться, а кто-то лишь теряет дыхание. Чжоу Сун чувствовал это ясно, как резкий ветер: лучше жить одному, где каждый звук и движение измеряются самим тобой, где тишина не требует разрешения.

Он поднялся с земли, от которой пахло пшеницей, и, глядя на заходящее солнце, сказал тихо:

— Пошли. Пора ужинать.

Линь Эрчжу оглянулся, увидел спокойное лицо друга и с улыбкой последовал за ним.

После смерти родных Чжоу Сун стал ещё более замкнутым. Он мог говорить с односельчанами — приветствие, кивок, короткая фраза — но никто не смог по-настоящему приблизиться к его миру. Даже Линь Эрчжу, со всей своей настойчивой добротой, иногда ощущал эту непроходимую стену.

Шутливые призывы жениться были лишь частью игры — маленькая попытка скрасить одиночество, найти компанию на вечер, наполнить дом смехом, которого Чжоу Сун сам почти не ждал.

Линь Эрчжу догонял его по тропинке, обгоняя длинные тени полей, и с ухмылкой сказал:

— Брат Сун, приходи сегодня вечером ко мне. Мама просила пригласить тебя на ужин, и я расскажу тебе…

Его лёгкий голос, плыл по воздуху, как тёплый ветер, заполняя пространство словами. Чжоу Сун шёл впереди, слушая лишь вполуха, изредка отвечая коротко и уклончиво.

Он знал: чем больше людей вокруг — тем громче шум, тем меньше место для тишины.

И пока солнце клонилось к горизонту, Чжоу Сун ощущал эту истину всей кожей и каждым вздохом: тишина, даже одиночная, — дороже всех слов.

http://bllate.org/book/14869/1322770