Готовый перевод Red and White Wedding / Красно-белая свадьба: Глава 43

Ань Пин и компания прокутили всю ночь в Фэнду и вернулись в храм Чэнхуана только к полудню следующего дня.

Чжу Иньсяо и У Бию изрядно перебрали; двое пьяных, опираясь друг на друга, вползли в храм, пошатываясь. Му Гэшэн бросил на них привычный взгляд.

— Вернулись? Как погуляли?

Ань Пин шёл последним, в руках у него болтались туфли на высоких каблуках. Его тоже изрядно угощали, и он лишь чудом сохранял относительную трезвость. В полубреду он уставился на Му Гэшэна.

— Полубессмертный, а ты что делаешь?

Му Гэшэн не поднимал головы.

— Разве не видно? Ногти крашу.

Ань Пин:

????

Му Гэшэн и Чай Шусинь сидели под навесом крытой галереи. Рядом стояла маленькая чашка, в которой лежала красная паста, растёртая из лепестков сливы. Му Гэшэн взял марлю, нанёс пасту на ногти Чай Шусиня, затем обернул каждый палец белой тканью и завязал маленький узелок.

Чай Шусинь сидел рядом, и половина пальцев на его руках была уже перевязана, все десять с длинными, чёткими фалангами.

— Это старинный метод клана Яо, чертовски замороченный. — Невесть откуда появился Чжу Иньсяо, таща здоровенный чемодан. — Что, братан, тоже ногти хочешь покрасить? Давай, я тебе помогу!

С этими словами он распахнул чемодан, и оттуда посыпались пузырьки с лаком для ногтей, перемешанные с духами и помадой.

Напившийся вдрызг У Бию тоже поднял шум:

— Красить ногти! Ееее!

В итоге Ань Пина скрутили двое пьяных и покрыли ему все ногти лаком изумрудного оттенка с эффектом «кошачий глаз». Не отбивайся он решительно, У Бию, возможно, стащил бы с него и обувь.

Му Гэшэн тем временем уже закончил бинтовать ногти Чай Шусиню и, скрестив руки, пришёл посмотреть на представление, заодно подлив масла в огонь своим комментарием:

— Цвет ничего такой, благородный.

Чай Шусинь стоял рядом; все десять его пальцев были обмотаны марлей. Он произнёс ровным голосом:

— На очаге стоит похмельный отвар.

Ань Пин от радости чуть не швырнул этих двух пропойц прямиком в котёл.

За время, проведённое вместе, он понял, что Чай Шусинь лишь выглядит неприступным для посторонних, на деле же он совсем не бессердечен. В каждом слове и действии у него есть мера, порой его даже можно назвать мягким. Пока до драки не доходит, о нём можно сказать — вполне себе вменяемый и адекватный.

И уж точно на голову выше, чем тот старый бесстыдник Му Гэшэн.

Наконец двое пьяниц успокоились. Ань Пин, выставив вперёд свои ярко окрашенные десять пальцев, залил в глотки обоих похмельный отвар.

Чай Шусинь добавил туда целебных трав, и он подействовал быстро. Чжу Иньсяо бросился в уборную и принялся неистово рыгать в унитаз. У Бию же умылся из-под крана и, протрезвев, вновь обрёл своё обычное выражение лица, словно ему все кругом должны:

— Завтрак есть? Я голоден.

Ань Пин подумал про себя: «Вот же пацан — меняется быстрее, чем страницы в книге листаешь. Вырастет — стопроцентно подлецом станет».

Чжу Иньсяо, закончив блевать, прополоскал рот водой из-под крана и поддержал:

— Я тоже проголодался, есть что поесть? — Затем посмотрел на Ань Пина. — А ты чего на меня так уставился?

Ань Пин:

— …У тебя накладная ресница отклеилась.

Чжу Иньсяо, ничуть не смутившись, с привычной ловкостью снял накладные ресницы и липучку с век*.

*Как мы поняли, это та азиатская приблуда для имитации двойного века.

— Вы пока ешьте, а я схожу смою косметику.

У Бию:

— Дай свою ночную маску для лица.

— Без проблем, пошли, братан. — Чжу Иньсяо обнял У Бию за плечи. — Братец тебя обслужит, самая поздняя ночь — самая дорогая маска.

Ань Пин слушал, теряя дар речи, и посмотрел на Му Гэшэна.

— Ты что, не приструнишь их?

— Чего приструнивать? Панк-оздоровление — тоже оздоровление, человек должен учиться спасать себя сам. — Му Гэшэн поднял свою эмалированную кружку. — Аньпинчик, хочешь глотнуть?

Ань Пин:

— Опять тростниковый сахар с османтусом?

— Кола, настоянная на ягодах годжи.

— …

— Он врёт. — вмешался Чай Шусинь. — Отвар из чёрного кунжута.

Ань Пин, чувствуя себя морально истощённым, отправился на кухню искать завтрак. Там стояла кастрюля с креветочными вонтонами и сковорода с пышками на пару. Он налил себе миску бульона с вонтонами, взял в рот пышку и вышел из кухни как раз в тот момент, когда Чжу Иньсяо и У Бию спускались с верхнего этажа в масках на лицах, оба — с белыми физиономиями.

— Чуть не забыл, только сейчас вспомнил. — В руках Чжу Иньсяо держал письмо, которое он протянул Чай Шусиню. — Брат, для тебя из Фэнду.

Чай Шусинь взял письмо, вскрыл, прочёл — с начала до конца ни единой эмоции на лице — и передал его Му Гэшэну.

Тот, бросив пару взглядов, рассмеялся.

— А я о чём говорил? — Затем посмотрел на Чжу Иньсяо. — Пятый, похоже, тебе придётся задержаться у нас подольше.

Чжу Иньсяо, не снимая маски, пробормотал невнятно:

— Редкая возможность подольше побыть со старшим братом.

У Бию был совершенно не в теме и пнул Чжу Иньсяо ногой.

— В чём дело?

Ань Пин, понимавший всю подоплёку событий, замер с миской в руках у кухонной двери, всё его существо напряглось.

И тут же Чай Шусинь поднялся, прошёл в свою комнату и, вернувшись, держал в руках меч Шихун.

— Блядь! Он что, взбесился?! — У Бию взъерошился, как кошка. — Что, чёрт возьми, написано в том письме?!

— Не трясись. — Чжу Иньсяо встал перед ним, невнятно произнося слова: — Маска потрескается.

Лицо Чай Шусиня по-прежнему не выражало и тени гнева. Он обнажил клинок и одним ударом рассек в пустоте трещину между Инь и Ян, затем повернулся к Му Гэшэну.

— Я ненадолго.

— Не увлекайся. — напомнил Му Гэшэн. — Старина, у тебя маникюр свежий.

Чай Шусинь на мгновение замер, затем вложил Шихун в ножны за спиной.

— Сегодня драться не будем.

Затем он посмотрел на У Бию, прятавшегося за спиной Чжу Иньсяо.

— Ты — со мной.

У Бию не успел и глазом моргнуть, как его схватили за воротник, и Чай Шусинь, взметнувшись в воздухе, прыгнул в трещину.

— Иди на хуй, я маску не снял, ты, твою мать!..

Трещина быстро сомкнулась, и ругательства У Бию исчезли в глубинах подземелья.

Му Гэшэн сложил письмо в бумажный самолётик и небрежно швырнул его.

— Пойдём, сегодня прогуляемся.

Движения Чжу Иньсяо замерли.

— Четвёртый брат, я же только что косметику смыл.

— Ничего, изредка без макияжа выйти не смертельно.

— …Можно узнать, куда мы идём?

— За город, в парк погулять.

Ань Пин никогда не слышал о каком-либо парке в пригороде, но заметил, как лицо Чжу Иньсяо слегка изменилось. Тот вернулся, снял маску и переоделся в строгий чёрный плащ.

— Пешком пойдём?

Ань Пин впервые видел Чжу Иньсяо в мужской одежде. Если не обращать внимания на его вызывающе розовые волосы, выглядел он вполне солидно и представительно.

Необычное поведение всегда таит скрытые мотивы, подумал Ань Пин и спросил:

— И зачем ты так нарядился?

Чжу Иньсяо поднял воротник, поправил манжеты.

— Знаешь, в каких случаях надевают чёрное?

— Фото на документы и ролевые игры про тайных агентов?

— Не-а. — Чжу Иньсяо покачал головой. — На свадьбу* и на поминки.

*Просто напоминаю, что белый цвет ассоциируется у китайцев с трауром. А поскольку белое платье укоренилось уже в массовой культуре, получается такой вот неоднозначный образ.

Разумеется, Чжу Иньсяо не собирался внезапно жениться с утра пораньше. Выйдя из такси, Ань Пин понял, что перед ними — кладбище.

Вот это да, называть посещение могил «прогулкой в парке»!

Му Гэшэн по-прежнему держал в руках свою эмалированную кружку, чем очень напоминал старика, вышедшего на утреннюю прогулку.

На кладбище среди ухоженных деревьев и цветов царила тишина и уединение. Чжу Иньсяо купил огромный букет красных роз. Ань Пин удивился, гадая про себя: кому это он собирается на могилу прийти?

Му Гэшэн остановился перед одним из надгробий.

— Пришли.

К своему удивлению, Ань Пин увидел на камне высеченное имя: Сун Вэньтун.

— Второй, хоть мы и не знаем, в какие края ты переродился и как там веселишься, братья всё же пришли тебя навестить. Мы такие почтительные, правда? — Му Гэшэн сел перед надгробием, отхлебнул из кружки. — Бумажных денег тебе не принёс, ты ведь не в Фэнду живёшь, всё равно не пригодились бы.

Ань Пин понизил голос и спросил у стоявшего рядом Чжу Иньсяо:

— Мо-цзы здесь похоронен?

— Прах развеяли над морем. — тихо ответил Чжу Иньсяо. — Ему не по нраву десятилетиями лежать в одной земле.

Очень в стиле Сун Вэньтуна.

Му Гэшэн открыл крышку кружки и вылил содержимое перед надгробием. Ань Пин почувствовал чистый, благоухающий аромат и понял, что в кружке было вино.

— Здесь его родина, поставили памятник, чтобы у школы Мо было место для памяти.

Закончив возлияние, Му Гэшэн поднялся и, помолчав, добавил:

— Хорошо, что купили давно. При нынешних ценах на землю мне бы пришлось поставить ему поминальную табличку у печки — под Новый год мог бы и с Богом очага леденцов из кунжута поесть.

Ань Пин: «…»

Му Гэшэн вынул из кармана благовонную палочку, чиркнул спичкой, зажёг её и вставил в бронзовую курильницу перед надгробием.

— Второй брат, пришли мы сказать тебе кое-что. Не то чтобы я опять набедокурил — Семь Школ снова собирают всеобщее собрание, тебя не будет, так я за тебя палочку зажгу.

Он усмехнулся.

— Не беспокойся, пока братья живы, школу Мо в обиду не дадим.

Ань Пину смутно припомнилась сцена из сна: когда-то в Обители Гинкго собрались все представители Школ, а перед ширмами стояли бронзовые курильницы с тлеющими благовонными палочками.

Внезапно он спросил у Чжу Иньсяо:

— Твой дед… он в порядке?

Чжу Иньсяо смотрел на него в полном недоумении.

— У меня дедов — целая куча. О каком именно ты?

Они уставились друг на друга, и Ань Пин сам не знал, почему вдруг вспомнил о Чжу Байчжи.

А потом до него дошло: из тех, кто когда-то собрался в том павильоне на воде, по сей день, кажется, жив лишь старейшина рода Чжу.

Му Гэшэн, понял, о ком говорит Ань Пин.

— Старейшина Чжу здоров и в полном порядке. Через несколько дней, когда Семь Школ соберутся, сам увидишь.

— Кстати, насчёт того собрания Семи Школ, о котором писал Судья Цуй… — Ань Пина наконец осенило. — Ты согласился?

— Рано или поздно это должно было случиться. — Му Гэшэн достал монету Горного Духа. — Десятки лет прошли, старым друзьям и впрямь пора повидаться.

Он усмехнулся.

— Как раз погадал — скоро благоприятный день, самое время для тимбилдинга.

Ань Пин посмотрел на монету в руке Му Гэшэна и понял, что Чжу Иньсяо был прав: тот вспомнил кое-что из прошлого.

Тогда Тяньсуань-цзы гадал о судьбе государства — что же на самом деле предвещали те знамения?

А ещё — всё, что случилось тогда на Пэнлае… Что думает Чай Шусинь о предстоящем собрании Семи Школ, под грузом тех невыносимых воспоминаний?

Как он стал Лочей-цзы? Как Му Гэшэн вернулся к жизни?

Лёгкий ветерок пробежал по кладбищу, и мысли Ань Пина закружились в водовороте.

— Помнится, Второй при жизни любил красный цвет. — Му Гэшэн взглянул на розы в руках у Чжу Иньсяо. — В следующий раз цветы не приноси, лучше парные надписи прямо на стелу наклей.

Чжу Иньсяо мягко улыбнулся:

— Он бы не возражал.

И, вытащив один стебель, положил его перед надгробием.

Чжу Иньсяо и впрямь был оригиналом: купил огромный букет, а подарил лишь один цветок, остальные забрал обратно. Сидя в такси, Ань Пин не удержался от комментария:

— И зачем ты эти цветы обратно потащил?

Чжу Иньсяо рассмеялся:

— Держу пари, сегодня придут гости.

Му Гэшэн на переднем сиденье поднял руку, держа между пальцев монету.

— Ты угадал.

Ань Пин: «?»

Такси остановилось у храма. Ещё издали Ань Пин увидел мотоцикл Чжу Иньсяо: на нём сидела девушка.

Учитывая предысторию с переодеваниями самого Чжу Иньсяо, действительно ли это девушка — вопрос пока открытый. На ней было длинное пальто, белый воротник поднят, обрамляя лицо тонкое, словно фарфоровое, с лёгким розовым румянцем.

На руках — перчатки, пальцы аккуратно сложены на коленях, каждое движение дышало безупречными манерами. Если не считать того, что она сидела на мотоцикле Чжу Иньсяо.

— Как и думал, приехала. — Улыбнулся Чжу Иньсяо, открыл дверь и вышел.

Девушка засветилась, увидев его, спрыгнула с мотоцикла и приняла огромный букет.

— Откуда ты знал, что я приеду? — Она склонила голову набок. — Сегодня без макияжа, значит, придётся называть тебя дедушкой.

— Какой ещё дедушка. — Чжу Иньсяо потрепал её по макушке. — Зови братом.

Ань Пин взглянул в окно машины.

— Кто это?

— Эта молодая госпожа, — важно произнёс Му Гэшэн. — Нынешняя глава семьи Чай, Чай Яньянь.

Когда они вошли в храм, Ань Пин прошептал Чжу Иньсяо:

— Я-то думал, ты эти розы для Мо-цзы купил.

— В основном потому, что у кладбища цветы дёшево стоят. — Чжу Иньсяо пожал плечами. — Почему бы и нет.

Ань Пин: «…»

В помещении для благовоний Чай Яньянь взяла плетёную подушку, аккуратно поклонилась Му Гэшэну до земли и звонко произнесла:

— Уважаемый предок, желаю вам богатства!

— Да не называй так, даже покойники сочтут за старика. — Му Гэшэн, смеясь, замахал руками, но достал красный конверт. — Деньги на Новый год.

— В семье свои правила, ритуал нельзя нарушать. — Чай Яньянь приняла конверт. — Благодарю уважаемого предка.

— Ладно, у вас в роду любят придерживаться традиций. — Му Гэшэн долил чаю в свою эмалированную кружку. — Твой двоюродный дед в землю зарылся, к вечеру вернётся. Останешься ужинать.

Чай Яньянь согласилась. Ань Пин, подслушивая за углом, удивился:

— Кого Полубессмертный называет «двоюродным дедом»?

— Моего брата. — Чжу Иньсяо, уже переодевшийся в короткую юбку и сапоги выше колена, стоял рядом и красил губы помадой, глядя в зеркальце. — Он же в Фэнду отправился, по-простому — к земле.

Вот это да, незнающий мог бы подумать, что речь о том, чтобы закатать штанины и идти рис сажать.

Ань Пин не очень понимал, что это за звание такое, запутался в расчётах и спросил:

— А кем Линшу-цзы приходится ей?

— Яньянь? Её отец — приёмный сын, которого удочерила старшая дочь семьи Чай тех лет, Чай Жэньдун. Чай Жэньдун, получается, приходится ей бабушкой. — объяснил Чжу Иньсяо. — По старшинству она, наверное, моя внучка… Эта девчонка с детства часто играла в храме Чэнхуана, в детстве была настоящим сорванцом, и лишь став главой рода, обрела человеческий облик.

Он рассмеялся.

— Ты не видел, как она с У Бию дралась — точь-в-точь как Второй с Четвёртым, когда по крышам лазили.

Ань Пин посмотрел на чинную Чай Яньянь в помещении для благовоний — с трудом представлялось.

Но стоило Чай Яньянь выйти оттуда, как всё стало ясно: девушка буквально бросилась в объятия Чжу Иньсяо.

— Ой, сестричка Чжу! Наконец-то ты в своём истинном облике!

— Куда уж мне. — Чжу Иньсяо, вернувшийся к амплуа кроссдрессера, ответил: — Оттенок помады хорош?

— Отличный! — Чай Яньянь закивала. — Сестрёнка, пойдём днём по магазинам? — И, торжествующе помахав красным конвертом, добавила: — Только что денежку на праздник получила!

В этот момент она ни капли не походила на благовоспитанную барышню из знатного рода — просто живая, озорная девчонка, с бьющей через край энергией в глазах.

Ань Пин совсем запутался в их обращениях.

— Погоди-ка, он тебе сестра или дедушка? — Как вообще считается старшинство среди Семи Школ?

— При чужих — дедушка, когда в мужской одежде — брат, а обычно — сестра. — Чай Яньянь скорчила рожицу, глядя на Чжу Иньсяо. — Так ведь, сестрёнка?

Чжу Иньсяо кивнул:

— У нас социалистическое сестринство.

---

Бог очага (Цзаован) — божество, наблюдающее за семьёй и докладывающее Небесному императору в канун Нового года.

Леденцы из кунжута (матан) — традиционное новогоднее угощение, которым, по обычаю, мажут губы Богу очага, чтобы он говорил Небу только сладкие слова.

http://bllate.org/book/14754/1612517