Готовый перевод Red and White Wedding / Красно-белая свадьба: Глава 41

— У тебя есть пять дней на раздумья. — Хуа Бучэн бросил эту фразу и удалился.

В павильоне остались лишь Му Гэшэн и Чай Шусинь. Небо уже полностью почернело, врывался пронизывающий холодный ветер, пустой и безмолвный.

Чай Шусинь дрожал всем телом. Он схватил Му Гэшэна за руку:

— Что он имел в виду?

— …Ты и сам прекрасно понимаешь, — ответил Му Гэшэн. — К чему спрашивать меня.

Судьба государства — общие тенденции Поднебесной: долгое объединение неизбежно сменяется распадом, долгий распад — объединением, инь и ян сменяют друг друга. Такова судьба государства.

Начиная с «Песни о десяти тысячах лет Неба и Земли» Цзян Тайгуна, «Столетних пророчеств Ухоу» Чжугэ Ляна, «Диаграммы Туюйбэя» Ли Чуньфэна, «Песни о лепёшке» Лю Бовэня… Перечисляя все династии, предсказателей подъёмов и падений было немало.

Гадание о судьбе страны — это использование Пути Неба для предсказания Пути Человека, пророчество о пустоте и полноте.

Но у всего есть своя цена.

Как один из последователей Школ, Чай Шусинь прекрасно понимал, каковы будут последствия гадания о судьбе государства — это высшее искусство школы Небесного Исчисления, одна из величайших гексаграмм, доступных Монетам Горного Духа, и даже запретная техника.

За тысячу лет Семь Школ пережили несколько смен династий, но лишь менее пяти человек совершали предсказание о судьбе государства.

Как только предсказание появляется — гадающий погибает.

Это требует подлинной искры жизни.

Му Гэшэн стоял на месте, долго молчал, затем тихо произнёс:

— Я пойду проверю, как Второй и Третий.

В ту ночь в павильоне, где гостил Чай Шусинь, свет не гас до самого утра.

Чай Шусинь, с распущенными волосами и накинутым на плечи халатом, опрокинул письменный стол, серебряные иглы рассыпались по полу.

Он перебрал все возможные способы — кроме как просить Пэнлай дать лекарство для спасения людей, иного выхода не было. Хуа Бучэн дал срок в пять дней. По истечении пяти дней настанет смертный час Мо-цзы и Учан-цзы.

Искусство врачевания клана Яо не знает себе равных в мире, но сейчас он был бессилен.

Чай Шусинь ударил стену, разбив кулак в кровь. Он давно уже не носил перчаток, некогда тщательно ухоженные пальцы покрылись шрамами и мозолями от ружейного приклада.

Он думал о том, чтобы силой прорваться, отобрать лекарство и спасти людей. Но не говоря уже о том, что и он, и Му Гэшэн были ранены и не смогли бы противостоять превосходящим силам, Мо-цзы и Учан-цзы находились в руках противника. Один неверный шаг — и последствия немыслимы.

Он даже думал сдаться, просто позволить Мо-цзы и Учан-цзы умереть. С их способностями, даже вернувшись душами в преисподнюю, они могли бы устроить переполох в Фэнду и создать путь к отступлению. Но он также понимал, что Му Гэшэн ни за что не согласится — исход после смерти всех предыдущих Учан-цзы оставался загадкой, Му Гэшэн не стал бы рисковать жизнью У Цзысюя. А гибель Сун Вэньтуна означала бы полный разрыв преемственности школы Мо.

Прерывание линии Мо, прекращение прямой линии крови школы Инь-Ян, да и ему самому, Линшу-цзы, жить оставалось недолго — последствия, которых никто не смел допустить, означающие, что Семь Школ катятся к необратимому упадку.

У Чай Шусиня даже мелькнула смутная догадка: Хуа Бучэн устроил эту дилемму, поставив на то, что они не посмеют не спасать Мо-цзы и Учан-цзы, ведь если последователи Школ начнут гибнуть один за другим, Пэнлай станет единоличным гегемоном.

Семь Школ сдерживали друг друга, и подобный кризис был абсолютно недопустим.

Когда небо начало светлеть, Чай Шусинь, глядя на царящий вокруг хаос, внезапно почувствовал леденящий холод, идущий из самой глубины души.

…И он всё ещё топчется здесь, боясь идти вперёд.

В конце концов, какое будущее ждёт Семь Школ — уже не имело к нему отношения.

— Эй, вы слышали? Несколько дней назад к главе приходили гости.

— Я видел, это и вправду редкость.

— Глава уже много лет не принимал гостей.

На рассвете несколько учеников подметали горную тропу. Одного из них сопровождал белый журавль.

— В последнее время странных дел действительно много. Кто-то осмелился выдрать перья у столетнего духа-журавля, старейшины чуть с ума не сошли от ярости, но глава их утихомирил.

— Кстати, вчера я видел, как глава лично провожал одного молодого господина, и они улетели на журавле вниз с горы.

Все оживлённо обсуждали, бамбуковые листья шелестели. Один из них вдруг понизил голос, и его лицо приняло таинственное выражение:

— А вы знаете? В Павильоне Меча свет горел три дня подряд.

— Павильон Меча? Разве то не место для практикующих путь меча? — удивился один из учеников. — Дорога в Павильон Меча крута и трудна, чтобы подняться в горы, требуется минимум три дня. Кому взбредёт в голову тащиться туда?

Тот, кто начал разговор, выглядел несколько самодовольным.

— Тот, кого я видел, поднялся от подножия до вершины меньше чем за день.

— Да не привиделось ли тебе во сне? — кто-то явно не верил. — Большинство нынешних учеников Павильона Меча, наверное, в странствиях? На вершине ещё кто-то живёт?

— Знаешь, а ведь и вправду живёт, — один из учеников вдруг что-то вспомнил. — Тот, кого глава привёз с собой когда-то, сейчас как раз практикуется в Павильоне Меча.

— Ты о… наставнике Линь?

Чай Шусинь простоял у ворот три дня и три ночи.

Это был последний способ, который он смог придумать. Сейчас помочь ему мог лишь человек внутри.

Старший ученик покойного хозяина Обители Гинкго — Линь Цзюаньшэн.

Линь Цзюаньшэн был старшим братом Му Гэшэна по учению, оба вышли из Врат Небесного Исчисления. Му Гэшэн часто говорил, что способности старшего брата во много раз превосходят его собственные. И сейчас лишь Линь Цзюаньшэн мог помочь ему с этим предсказанием.

Павильон Меча вздымался грозно и величественно. Чай Шусинь смотрел на вознёсшееся к облакам здание, на вершине лежал тысячелетний, никогда не тающий снег. За время его пути на горе уже прошёл третий снегопад.

Он стоял у входа, ресницы покрылись изморозью, но его осанка оставалась прямой, как сосна, без единого движения.

Он поднял руку и снова постучал в массивные ворота.

— Чай Шусинь просит аудиенции.

В то же самое время.

Му Гэшэн спрыгнул с белого журавля, оглядывая знакомые улицы.

— Я не думал, что вы войдёте в город столь открыто.

— Школа Инь-Ян заранее установила защитные границы, но продержатся они недолго, — бесстрастно произнёс Хуа Бучэн. — Медлить нельзя.

Он взмахнул ритуальной метëлочкой, с земли поднялся ветер, на перекрёстке закрутился густой дым, и открылся зияющий в непроглядную глубину проход — Лестница Инь-Ян распахнулась.

Вокруг прохода слоями были натянуты алые нити. В их центре, опутанный, висел огромный барабан киноварного цвета, издававший низкое гудение — тот самый Барабан Тайсуй для ритуального танца.

Му Гэшэн смотрел вдаль, на мгновение задумавшись.

Через мгновение молодой человек взметнул полы халата и опустился на колени, трижды поклонившись барабану до земли.

Затем он поднялся, обернулся к Хуа Бучэну:

— Пусть Чаншэн-цзы не забудет прежнего обещания.

Хуа Бучэн кивнул.

— Само собой.

Му Гэшэн достал Монету Горного Духа, и выражение его лица постепенно стало сосредоточенным и суровым.

— Начинаем.

Тем временем на Пэнлае хлопьями падал снег.

На вершине Павильона Меча со скрипом открылись ворота.

В Павильоне Меча возвышалась платформа, сложенная из синего камня и тёмного железа, вся испещрённая глубокими бороздами от ударов мечей.

На платформе стояла маленькая хижина, в ней на красной жаровне закипал чай. Человек внутри слегка повернулся к Чай Шусиню.

— Прошу.

Чай Шусинь смотрел на молодого человека перед собой. На поясе у того висел меч, одет он был в синие одежды, высокую шапку и белые как облака туфли. То был Линь Цзюаньшэн, которого не видели много лет.

Облик и черты старого знакомого не изменились ни на йоту, даже выражение лица сохранило прежнюю изящную мягкость — сменился лишь наряд на пэнлайский.

— Я пришёл не чаёвничать, — хрипло произнёс Чай Шусинь. Он простоял снаружи слишком долго, холод проник в лёгкие, отчего даже голос стал ледяным и скрипучим.

— Знаю, — Линь Цзюаньшэн налил чашку чая. — В Павильоне Меча крайний холод. Впереди у тебя ещё много дел, нельзя позволить телу замёрзнуть.

С этими словами он протянул ему чашку.

— Ты врач, потому понимаешь, о чём я говорю.

Чай Шусинь молча принял чашку. Чай был тёплым, с долгим сладковатым послевкусием.

Манера заваривания у Линь Цзюаньшэна была чрезвычайно похожа на манеру Му Гэшэна, но, вне сомнения, куда искуснее.

Допив, Чай Шусинь поставил чашку и без предисловий заявил:

— Я пришёл просить об одном деле.

Он кратко изложил суть происходящего. Линь Цзюаньшэн спокойно выслушал и сказал:

— Хотя я и в Павильоне Меча, о делах внешнего мира всё же знаю кое-что.

— …Умоляю тебя, — тихо произнёс Чай Шусинь. — Не мог бы ты помочь ему с этим предсказанием?

— Линшу-цзы, твоя связь с Тяньсуань-цзы не столь глубока, — тихо вздохнул Линь Цзюаньшэн. — Такова судьба линии Небесного Исчисления. Ты, как посторонний, уже и так втянут слишком глубоко.

— Я вовлекался по своей воле, — Чай Шусинь покачал головой. — Речь не о Линшу-цзы и Тяньсуань-цзы. Речь о Чай Шусине и Му Гэшэне.

Линь Цзюаньшэн помолчал, затем сказал:

— Я не могу тебе помочь.

— Почему?

— Теперь я человек Пэнлая, — ответил Линь Цзюаньшэн. — Линшу-цзы, весть о твоём разрыве с кланом Яо уже разошлась среди Семи Школ. Я преклоняюсь перед твоей решимостью. Но позволь сказать: у каждого в сердце свои весы. Между Семью Школами и Тяньсуань-цзы ты сделал свой выбор.

— Ты имел право выбирать. Другие — тоже.

Чай закипел, снег хлопьями падал за окном. Линь Цзюаньшэн смотрел на далёкие горные хребты.

— В те годы, в Обители Гинкго, всякий раз, когда младший брат ошибался, я всегда прикрывал его.

— Но на этот раз речь не о мелочи.

— У Семи Школ есть правило: тем, кто отступил от канона и предал Путь, нельзя потакать, — он положил свой меч на стол. — За проступок следует наказание. Чаншэн-цзы предложил самый мягкий из возможных вариантов.

— В конечном счёте, мы больше не те необузданные юнцы.

Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем Чай Шусинь наконец произнёс:

— …Му Гэшэн — твой младший брат по учению.

Линь Цзюаньшэн тихо ответил:

— Это было очень давно.

Когда Чай Шусинь спустился с вершины горы, стояла уже глубокая ночь четвёртого дня.

Проходя мимо комнаты Сун Вэньтуна, он увидел, что дверь открыта, и столкнулся лицом к лицу с выходившим с фонарём Му Гэшэном. Тот нёс чашку с лекарством.

— Где ты был?

Чай Шусинь покачал головой.

— Всё в порядке.

— Я вернулся и всё время тебя искал, — из-за темноты Му Гэшэн не мог разглядеть его лица. — Второй только что уснул, здесь говорить неудобно, пойдём в другое место.

— Когда ты вернулся?

— Сегодня днём.

— Мо-цзы пришёл в себя?

— …Да.

Они вошли во временно занимаемый Му Гэшэном отдельный дворик. В комнате стоял большой стол, на котором в беспорядке лежали гадательные монеты. Чай Шусинь остановился посреди комнаты, глядя на разбросанные по столу старинные монеты.

Му Гэшэн нашёл ларец и стал небрежно сгребать в него монеты.

— Ну что, никогда не видел столько Монет Горного Духа разом? Жаль, ни на одну из них нельзя ничего купить…

—Я пересчитал. Всего сорок восемь штук.

Движение Му Гэшэна замерло.

— Создать защитный массив из Монеты Горного Духа — дело непростое, — хрипло произнёс Чай Шусинь. — Ты сам когда-то говорил, что в них заключена необъятная сила, но сколько её удастся высвободить — зависит от способностей владельца.

— Не надо меня недооценивать, Саньцзютянь, — Му Гэшэн с щелчком захлопнул ларец. — Времена изменились, мои возможности теперь велики.

— Чем ты заплатил?

— …

— Ты ещё не оправился от тяжёлых ран. Чтобы полностью высвободить силу Монет Горного Духа, можно только насильно произвести обмен. — голос Чай Шусиня стал сиплым. — Чем ты заплатил?

Му Гэшэн понял, что прикидываться дурачком больше не выйдет, и вздохнул:

— Раскусил — так промолчи. Ты и сам всё прекрасно понимаешь, к чему спрашивать.

У Чай Шусиня потемнело в глазах. Он изо всех сил стиснул кулаки, пытаясь сохранить ясность сознания. Однако он слишком долго простоял на снегу, а теперь ещё и волнение подорвало силы. Он затрясся в сильном кашле и выплюнул сгусток крови.

Му Гэшэн перепугался, засуетился, наливая чай.

— Саньцзютянь, с тобой всё в порядке? Не пугай меня так! — он сунул ему чашку в руки. — Не волнуйся, сначала выпей воды, успокойся.

Чай Шусинь коснулся пальцев Му Гэшэна. Он простоял на снегу три дня, холод проник внутрь, и всё тело давно уже заледенело. Однако в сравнении с температурой Му Гэшэна его рука оказалась тёплой.

Чашка упала на пол и разбилась, брызги разлетелись во все стороны.

Чай Шусинь тихо произнёс:

— Ты обменял срок жизни.

Ты всё просчитал — половину жизни вложил в Монеты Горного Духа, чтобы создать печать Шаньгуй; оставшуюся половину потратишь на предсказание судьбы государства, да?

Му Гэшэн ничего не ответил, лишь снова налил чаю и всучил ему в руки.

— Сначала попей, успокойся. Ты очень плохо выглядишь. Второй и Третий лежат, с тобой ничего не должно случиться.

На мгновение Чай Шусиню захотелось схватить человека перед собой и закричать:

Это ты должен беречь себя! Это я должен говорить тебе эти слова!

Но он не мог ничего сделать, лишь сжал в руке чашку так, что костяшки побелели.

Он не мог рассказать всю правду, сказать, что жизнь Му Гэшэна была выкуплена его же собственной, и даже Владычица У Не оказалась втянута в это, а тот теперь тратит эту жизнь на создание печати Шаньгуй, пренебрегая десятками тысяч неупокоенных душ в Лестнице Инь-Ян, да ещё и собирается гадать о судьбе государства, превращая всё предыдущее в насмешку.

Но он не мог ничего сказать, иначе даже представить страшно, как отреагирует Му Гэшэн.

С самого начала и до конца безумцем должен оставаться лишь он один.

Все эти дни чувство беспомощности не отпускало Чай Шусиня, и теперь оно наконец вырвалось наружу. В изнеможении, и телом и духом, он подумал: ради чего, в конце концов, они принесли столько жертв?

Му Гэшэн был солдатом. Ему полагалось проливать кровь на поле боя, и даже смерть встретить с лихой отвагой. А теперь он заточен в этом клочке земли, ради каких-то древних, почти истлевших вещей, ради какой-то бессмысленной мистики вытягивает из себя жилы, выматывается до последней капли сил, а в итоге ещё и получает в спину обвинения в отступничестве.

С самого рождения их опутало нечто — так называемое положение последователей Школ, так называемое наследие семей.

Какой во всём этом смысл?

— Саньцзютянь? — Му Гэшэн с тревогой смотрел на молчащего Чай Шусиня, опасливо окликая. — Ты в порядке? Ты меня не пугай, а?

Чай Шусинь резко поднял голову, и слова вырвались сами собой:

— Хочешь уйти со мной?

Му Гэшэн не понял.

— Уйти с тобой? Куда?

— Куда угодно, — Чай Шусинь заговорил быстро. — На фронт, за границу, к твоему отцу, или куда-нибудь ещё, лишь бы ты захотел. Мы можем полностью избавиться от всего этого.

С нашими способностями, если мы решим скрыться, Семь Школ нас не найдут. Ты сможешь делать всё, что захочешь — хоть воевать, хоть жить спокойной жизнью, или продолжить учёбу за границей. Мы можем вместе поехать смотреть снег на берегах Невы…

Му Гэшэн застыл, глядя на говорящего без остановки Чай Шусиня. На миг в самой глубине души что-то дрогнуло, будто слова стали реальностью: они и вправду всё бросили, а затем умчались прочь, став обычными людьми, прожив тихую, спокойную жизнь.

Однако это никогда не было его изначальным намерением.

Если бы он и вправду хотел прожить половину жизни в беззаботности, тогда не стоило и возвращаться.

Му Гэшэн вздохнул и похлопал его по плечу.

— Чай Шусинь.

Впервые он обратился к нему так.

Чай Шусинь поднял взгляд.

— Дела при жизни, долги после смерти; внизу — младшие, наверху — старшие; дома — куча долгов, за порогом — разрушенные горы, — тихо произнёс Му Гэшэн. — Кажется, я начинаю понимать положение Третьего. И вправду нелегко. Очень нелегко.

Хотя Третьему брату, возможно, и всё равно, думаю, я всё же должен перед ним извиниться. — Он сделал паузу, затем сменил тон: — Но, будучи учеником Обители Гинкго, никто не выберет бегство.

Кто кашу заварил, тот и отвечает. Раз уж я тогда втянул в это братьев, то будем считать, как с родными: человеческие долги не сосчитать, но жизнь придётся выплатить. — Му Гэшэн усмехнулся и протянул руку: — Пора отдать мне эту вещь.

Чай Шусинь на мгновение замер.

— …Откуда ты знаешь?

— Когда я увидел тебя при свете фонаря, на твоём плече ещё оставались следы от растаявшего снега, — сказал Му Гэшэн. — Ты ходил в Павильон Меча.

Перед уходом Линь Цзюаньшэн дал Чай Шусиню кое-что.

Му Гэшэн сел рядом.

— Во Вратах Небесного Исчисления есть правило: как только новый Тяньсуань-цзы вступает в должность, все его братья по учению того же поколения изгоняются из школы. Однако изгнанные ученики не лишаются права использовать искусство Небесного Исчисления. Напротив, чтобы помочь им зарабатывать на жизнь, школа дарит каждому по Монете Горного Духа. Эти Монеты Горного Духа не восходят к древности, но они также сделаны современным Мо-цзы, и работа поистине божественна.

Он взглянул на Чай Шусиня.

— Сейчас у меня есть только сорок восемь Монет Горного Духа — недостаточно, чтобы вычислить Небесное предопределение. Раз уж ты ходил в Павильон Меча, то недостающую монету, полагаю, старший брат передал тебе.

Он усмехнулся и протянул руку к Чай Шусиню.

Чай Шусинь долго молчал, затем достал монету и положил её на ладонь Му Гэшэна.

— Я и вправду не думал, что ты пойдёшь к старшему брату, — тихо вздохнул Му Гэшэн. — Ты не знаешь его. Хотя он всегда меня покрывал, но если дело касается принципов, старший брат всегда встаёт на сторону Семи Школ. Если позиции разнятся, то о какой правоте или неправоте может идти речь?

Прошло столько лет, а воспоминания о том, что было, пожелтели, словно старые страницы.

Му Гэшэн усмехнулся:

— Ладно, не будем об этом. Ночь ещё долгая впереди, у меня для тебя кое-что есть. — С этими словами он наклонился и из-под стола достал фарфоровый горшочек.

Открыв его, он ощутил знакомый и в то же время чужой запах. Среди пёстрых разноцветных ингредиентов лежал карп.

— Суп из красных фиников, лука и цветного карпа, — сказал Му Гэшэн. — Возвращаясь в город, я зашёл к тебе. Пруд ещё не высох, многие карпы выжили. — Он сделал паузу, затем добавил: — На этот раз ты уж не заставляй меня компенсировать ущерб.

— Я всегда хотел сказать, — хрипло произнёс Чай Шусинь, — что ты отвратительно готовишь.

— Ну вот, совсем без уважения, — вздохнул Му Гэшэн. — Неужели нельзя проникнуться настроением? Мы ведь познакомились как раз из-за этой миски супа.

Один год, двое людей, три трапезы, четыре сезона — весной нужно делать пампушки с лотосовой пастой, летом варить кисло-сладкий холодный суп, осенью пить жёлтое вино с крабами, а зимой собираться у горячей самоварной посудины. Когда идёт снег, возьми стручок острого перца и сходи ко Второму — он делает потрясающий соус. Если вдруг вспомнишь обо мне — приготовь котел Ипин. Кхм, знаешь, мы знакомы уже так давно, но как-то не выпадало случая поговорить по душам. — Му Гэшэн почесал затылок. — Ты уж больно чопорный, а некоторые слова и произносить-то неловко двум взрослым мужикам.

Он снова усмехнулся.

— Но сейчас-то уже ничего страшного.

Позволь представиться — дом генерала Му, ученик Врат Небесного Исчисления, Му Гэшэн.

Му Гэшэн поднялся и совершил глубокий, почтительный поклон:

— Встретить в жизни такого человека, как вы, — большая удача.

На следующий день Му Гэшэн начал предсказание, используя сорок девять Монет Горного Духа для гадания о судьбе государства.

Семь дней спустя предсказание явилось миру.

Одновременно с этим Тяньсуань-цзы скончался.

Погиб на Пэнлае.

http://bllate.org/book/14754/1612512