Готовый перевод Red and White Wedding / Красно-белая свадьба: Глава 20

Не успели слова утихнуть, как У Бию опрокинул стул пинком, поднялся и вышел, с грохотом захлопнув дверь.

Брошенный в хого телефон поднял брызги масла во все стороны, экран несколько раз мигнул и окончательно погас.

В котле булькал бульон, комната погрузилась в тишину.

Слова У Бию прозвучали словно гром среди ясного неба, оглушив Ань Пина и заставив его потерять дар речи. Лишь спустя некоторое время он наконец смог выдавить из себя:

— Что он… что он имел в виду?

Му Гэшэн, держа чашку чая, с невозмутимым лицом ответил:

— То, что сказал.

— Что?!

— Я не помню. — Му Гэшэн пожал плечами. — В моей памяти есть пробелы, я утратил некоторые очень важные части. Многие события я сам не могу собрать в причинно-следственную связь. Известно лишь со слов потомков, что в своё время я совершил ошибку, которая принесла много бед. Глубокой милости не вернул, предал и живых, и мёртвых, и наставников, и друзей. Не помню уж былых застолий за вином.

Му Гэшэн отхлебнул чаю.

— За едой не стоит говорить о том, что трудно переварить. — С этими словами он поставил чашку, подцепил палочками телефон из острого бульона и вытащил его. — Из этого котла уже не поесть, пусть принесут новый.

Новый подали быстро. Ань Пин ел и не чувствовал вкуса, а Му Гэшэн положил ему в тарелку кусок требухи.

— Хочешь что-то узнать — спрашивай. За едой не стоит хмуриться, не уподобляйся моей несчастной дочурке, которая всё держит в себе. Груз на плечах слишком тяжёл, вот и не растёт.

Ань Пин взял и съел требуху. Острота ударила в нос, отчего на глаза навернулись слёзы.

— Полубессмертный, об этом деле… я всё же хочу спросить.

— Знаю, я и правда забыл нечто очень важное. — Му Гэшэн протянул ему салфетку. — Аньпинчик, до какого момента ты дошёл в своих снах?

— Чай Шусинь, то есть… Линшу-цзы, приехал ненадолго пожить в Книжную Обитель Гинкго.

— Значит, скоро. — Му Гэшэн прикинул в уме. — Саньцзютянь приехал зимой, а ранней весной следующего года я уже попрощался с наставником и спустился с горы. Дай-ка вспомнить… Я отсутствовал примерно четыре года.

Ань Пин опешил.

— Почему?

— Уехал учиться за границу, в те времена это было в моде. — Му Гэшэн усмехнулся. — Когда я вступал в учение, мой отец заранее обговорил с наставником: «Воспитывай себя, управляй семьëй, правь государством, неси мир Поднебесной». Воспитание себя — лишь первый шаг. Я ведь выходец из семьи Му и в конце концов не мог исполнять сыновий долг и до конца дней оставаться у ног наставника.

*ПП: Достижение гармонии через самосовершенствование, которое начинается с личного нравственного роста и распространяется на семью, а затем и на государство - база «Великого учения», главного конфуцианского трактата.

Ань Пин понял.

— Неудивительно, что ты никогда не списываешь у меня домашку по английскому.

— «It was the best of times, it was the worst of times».— Му Гэшэн произнёс фразу на английском с довольно стандартным оксфордским акцентом. — Эти четыре года ты, наверное, не увидишь во снах, но и ничего особенного за это время не случилось. Разве что одно... На мой третий год за границей. Я тогда жил в Москве, школа стояла в километре от Невы. Письмо от второго брата пришло зимой, когда берега были покрыты снегом. Он сообщал, что наставник скончался.

Ань Пин вскочил от изумления, опрокинув чашку на столе. Раздался звон разбившегося фарфора, чай растёкся по полу.

— Дела многих лет минувших, Аньпинчик, чего ты так разволновался. — Му Гэшэн налил ему новую чашку. — Перед смертью наставник оставил распоряжение: я могу вернуться на родину на похороны, но как только пройдёт первая семидневка поминовения, должен уехать.

— Между родиной и Москвой — тысячи километров. Когда я получил письмо от Второго, семь дней поминовения уже давно прошли. Веление наставника непреклонно, поэтому я не вернулся. Лишь после завершения учёбы я смог поклониться перед его могилой.

Му Гэшэн покачал головой и тихо усмехнулся:

— Я тоже скитаюсь давно.

Вернулся — но сколько за прожитые годы событий, о которых и вспоминать не хочется?

Сосчитай по всему свету: сколькие из родных по крови всё ещё вместе?

Даже вернувшись домой, Ань Пин оставался в прострации. Кое-как умылся и лёг отдыхать, но ворочался с боку на бок, никак не мог заснуть.

Он не понимал.

Провожая домой, Му Гэшэн, кажется, заметил его подавленность, похлопал по плечу и оставил напутствие:

— Всё это дела давно минувших дней, всего лишь сон. Относись к нему, как к кино.

Возможно, из-за слишком жирной и острой еды, в горле у Ань Пина пересохло. Он встал, заварил один из успокаивающих чайных пакетиков, подаренных Му Гэшэном, и, раз уж сна ни в одном глазу, зажёг лампу, достал учебники и принялся за занятия.

Домашних заданий навалилось с гору, и учёба действительно оказалась хорошим способом отогнать тревожные думы. Ань Пин взял чистый лист бумаги и начал выстраивать хронологию новой истории.

Год 1937 от Рождества Христова, двадцать шестой год Китайской Республики.

Народный фронт Франции вынужден уйти в отставку, политическая нестабильность во Франции продлится до начала Второй мировой войны.

Югославия и Италия подписывают пакт о ненападении и арбитраже, присоединяясь к оси Рим-Берлин.

СССР выходит на первое место по ВВП в Европе, становясь второй в мире индустриальной державой.

Катастрофа немецкого дирижабля «Гинденбург», с этого момента дирижабли уходят с рынка коммерческих авиаперевозок.

Седьмое июля, Япония развязывает полномасштабную войну против Китая, начинается общенациональная война сопротивления.

Ночь была глубока, стрелка часов неумолимо двигалась вперёд. Ань Пин смотрел на белый лист, испещрённый чёрными иероглифами, и внезапно почувствовал, как накатывает усталость. Он отложил ручку, собираясь прилечь на столе и немного отдохнуть.

Дела мира текут, подобно реке, а в итоге оказываются всего лишь мимолётным сном в этой бренной жизни.

— Продаю газеты, продаю газеты! Седьмого августа созывается совещание по национальной обороне! — Мальчишка-разносчик выкрикивал на причале. — Газеты, кому газеты! Всего пять фэней за штуку!

Порт был одним из самых оживлённых мест во всём городе. Пароходы заходили в гавань и протяжно гудели, по причалу сновали пассажиры. Модно одетая барышня несла чемоданчик из телячьей кожи, чётко отбивая каблучками. Глазастый мальчишка-разносчик бросился ей навстречу, восторженно предлагая:

— Барышня, газетку не купите?

Та, похоже, очень спешила, отмахиваясь рукой.

— Нет-нет, посторонись.

— Купите одну, в последнее время неспокойно, будете в курсе событий, и на душе полегчает…

— Позвольте мне одну. — Внезапно между ними появилась рука. Мальчишка поднял голову и увидел высокого молодого человека в льняном костюме, с кожаным чемоданом и длинным зонтом-тростью в руках.

— Благодарю господина за покупку! — Мальчишка поспешно протянул газету. — Пять фэней.

— Сдачи не надо. — Тот протянул серебряный юань и указал на продававшую неподалёку цветы девушку. — Это же твоя сестричка? Дай мне одну красную камелию для этой барышни. — Затем он улыбнулся стоявшей рядом девушке: — Детям непросто зарабатывать на жизнь в порту, если немного навязчивы в попытках подработать, прошу не сердиться.

Мальчишка опешил, затем бросился заворачивать камелию и протянул её.

— Простите, сестрица, примите мои извинения!

Девушка повеселела, её лицо слегка порозовело, она тихо поблагодарила юношу, взяла цветок и удалилась, оставив за собой лёгкий шлейф духов.

Мальчишка смотрел на этого щедрого парня, собираясь открыть рот для благодарности, как тот вдруг шлёпнул его по голове.

— Не виделись несколько лет, и ты, Сяо Фэнцзы, совсем глаза проглядел? Это же вторая дочь хозяина судоходной компании, если её обидишь, ещё захочешь крутиться в порту?

Сяо Фэнцзы пошатнулся от шлепка, затем с изумлением разглядывал юношу.

— Вы… вы кто?

Юноша снял очки и приподнял бровь.

— Всего несколько лет не виделись, и уже не узнаёшь?

Сяо Фэнцзы замер, затем бросился на него с криком:

— Му Гэшэн, ты вернулся?!

Они обнялись, Му Гэшэн был на голову выше, и Сяо Фэнцзы вцепился в него, не желая отпускать.

— Му-сюн, наконец-то ты вернулся… Эй, ты сколько дней голову не мыл? Какой-то блеск жирный…

— Иди ты, это гель для волос. — Му Гэшэн похлопал его по плечу. — Я помню, у вас разве не мастерская по пошиву одежды была? Как оказался здесь, газеты продаёшь?

— Времена неспокойные, дела идут плохо, а недавно мой отец снова заболел, пришлось пока закрыть лавку. Мы с младшей сестрёнкой вышли подработать, чтобы как-то прожить. — Сяо Фэнцзы шмыгнул носом. — Му-сюн, я всё это время так по тебе скучал.

В юности Му Гэшэн слыл настоящим демоном, сеющим хаос: стоило ему спуститься с горы, как он непременно заводил в городе друзей, совершенно не кичась своим положением и легко находил общий язык с кем угодно.

— Все эти годы пока тебя не было на улицах стало не так весело, даже Сун-гэ теперь редко с кем-нибудь дерется. — сказал Сяо Фэнцзы. — Несколько лет назад, когда скончался хозяин Книжной Обители Гинкго, все ходили выражать соболезнования, а тебя так и не увидели…

— Но вот же я вернулся. Ты уже большой парень, стой прямо, нечего глазам краснеть. — Му Гэшэн отпустил его и спросил: — Раз отец заболел, почему не обратился в дом Чай?

— Как раз господин Чай и измерял пульс. Если бы не аптека дома Чай, мой отец и вовсе не смог бы позволить себе лечение. — Сяо Фэнцзы утирал глаза. — Гэ, а ты сейчас надолго вернулся?

— Больше никуда не уеду. — Усмехнулся Му Гэшэн. — Вечером твой Сун-гэ даёт пир в мою честь, еды на всех хватит, не забудь сестрёнку привести.

— Всё это время мы как раз у Брата Суна питались. — Сяо Фэнцзы смущённо почесал затылок, затем с беспокойством спросил: — Гэ, все говорят, скоро война начнётся. Зачем ты вернулся, раз уж был за границей, где спокойнее?

— Что за речи. — Му Гэшэн шлёпнул его несильно. — Опавший лист стремится к корням. Здесь мой дом. Разве из-за войны я не должен вернуться?

— Ты прав. — Сяо Фэнцзы закивал. — Тогда, гэ, ты правда не уедешь?

— Не уеду. — Сказал Му Гэшэн. — Если появятся трудности, не взваливай всё на себя, в любое время приходи поговорить с братом Му.

— Раз брат Му так сказал, мне уже ничего не страшно. — Сяо Фэнцзы рассмеялся. — Гэ, ты только вернулся, куда теперь? Может, я тебя провожу?

— Ну тебя, я что, за несколько лет дорогу забыл? — С усмешкой выбранил его Му Гэшэн. — Хочешь проводить — так давай, неси чемодан, идём в «Гуань Шаньюэ».

— Есть! — Сяо Фэнцзы всё понял. — Что и говорить, Му-гэ, настоящий мужик, вернулся и сразу к своей зазнобе поспешил!

— Какой там зазнобе, — небрежно бросил Му Гэшэн. — Брат поведёт тебя в увеселительное заведение музыку послушать.

За четыре года знакомые места не изменились, «Гуань Шаньюэ» достроили ещё на два этажа, в позолоченном зале витали тонкие ароматы. Днём заведение для гостей не работало, действуя лишь как чайная. Когда они вошли, как раз начиналось представление пинтаня. На сцене слева и справа сидели две наставницы, одна держала саньсянь, другая — пипу, а посредине — юноша с внешностью небожителя, с белым веером в руке, исполнял отрывок из «Заставы Вэньчжао».

«Не страшась тысяч ли вьюг и горных громад…»

«Застава Вэньчжао» (文昭关, Wenzhaoguan) — известная классическая пьеса Пекинской оперы, часто исполняемая в амплуа лаошэн (пожилой герой). Сюжет повествует о мести У Цзысюя — исторического политического деятеля 6 века до н.э., который пытается пройти заставу Вэньчжао, чтобы избежать преследования. Имена звучат одинаково, но пишутся разными иероглифами. Но мы-то знаем…

Звуки пипы рассыпались подобно жемчугу и нефриту, голос юноши лился плавно, бархатистый и утончённый. Му Гэшэн взял отдельную ложу и, глядя вниз, усмехнулся:

— Все места заняты дамами, и все пришли послушать сказителя — что и говорить, знаменитый артист, смог увлечь девиц в заведение слушать сказы, действительно необыкновенно.

Подошла цингуань* с чаем и с улыбкой сказала:

— Голос господина У и вправду первоклассный, обычно билеты не достать. Сегодня дневной сеанс, вот и нашлась свободная ложа. Господин удачно подгадал, видно, судьба.

清倌 цингуань — молодая артистка в традиционном заведении, развлекающая гостей музыкой и беседой, но не оказывающая интимных услуг.

Му Гэшэн рассмеялся:

— Не только судьба — годы сложной и запутанной кармы.

Цингуань опешила, прикрыла рот рукой:

— Господин знаком с господином У с давних пор?

— Я вас узнал, вы ведь старшая сестра, которую обучала тётя Чжао? — Му Гэшэн подмигнул ей. — Неужели не признали?

— Эй, да странно было бы, если б узнала! — вставил Сяо Фэнцзы. — Взгляните-ка на этот ваш вид «поддельного иностранца».

Цингуань окинула его внимательным взглядом с ног до головы, вдруг что-то вспомнила и ахнула:

— Вы… вы же господин Му?!

— Трудно поверить, что старшая сестра ещё помнит меня. — Му Гэшэн улыбался. — Много лет прошло, старые друзья и знакомые места, дела тёти Чжао идут всё лучше, раз смогла и третьего брата на сцену вывести.

Тем сказителем на сцене оказался никто иной, как У Цзысюй.

Года примерно два с лишним назад, когда Му Гэшэн путешествовал по Европе, он получил письмо из родных мест. Сун Вэньтун не любил пустые разговоры, письма всегда писал краткие и по делу, однако в этом письме неожиданно оказалось на несколько листов больше, и исписаны они были лишь одним — как У Цзысюй стал в «Гуань Шаньюэ» сказителем пинтаня*.

*традиционный китайский песенно-сказительный жанр, зародившийся в середине династии Тан и развившийся при династии Сун, представляющий собой сочетание прозы и пения.

Предыстория несложная: У Цзысюя позвали в «Гуань Шаньюэ» играть в карты, где он, как всегда, проигрался в пух и прах. Но на этот раз тётя Чжао не разрешила ему уйти, а оставила отрабатывать долг на сцене.

У Цзысюй обладал превосходным от природы голосом, и с первой же фразы он сорвал овации. Тётя Чжао, почувствовав преимущество, заставила его остаться петь в «Гуань Шаньюэ», чтобы рассчитаться. Она лично учила его ставить голос и открыла дневные представления. Уже после нескольких выступлений слава о нём разнеслась далеко, весь город узнал, что в «Гуань Шаньюэ» появился господин У с прекрасным голосом, на чьи выступления билеты не достать.

Деньги он вскоре отработал, но публика не желала его отпускать, и тёте Чжао пришлось лично идти в дом У с поклоном. У Цзысюй не смог отказаться, и вот так, раз за разом, он продолжал выступать. Клан Инь-Ян обычно не слишком интересовался делами мира живых, и в роду У никто не препятствовал молодому главе семьи бегать в бордель. За несколько лет его слава лишь росла, а поклонники прозвали его «красавцем с лицом из яшмы».

— Чей это столь пленительный юноша на сцене? — смеялся и качал головой Му Гэшэн. — Хоть я и слышал от Второго, но увидеть своими глазами — всё равно шок. Кто бы мог подумать, что несколько лет назад Третий при виде девушек рдел как маков цвет?

— Несколько дней назад как раз слышала от Тун-гэ, что господин Му скоро вернётся. — Цингуань сияла от радости и уже не могла усидеть на месте. — Раз свои люди, чего же тут наверху сидеть, проводить вас за кулисы?

— Тогда уж побеспокою старшую сестру. — Му Гэшэн поднялся. — Много лет не виделись, надо бы и тёте Чжао поклониться.

У Цзысюй, закончив выступление, положил инструмент, отдохнул, откинул занавесь и вошёл за кулисы, но увидел, что народ собрался в несколько слоёв, а голос тёти Чжао звучал на высокой ноте:

— Ай, сынок мой, вот это почтительность сыновья! Не зря я тебя баловала!

— Это сейчас во Франции в моде косметика, я в ней не разбираюсь, купил то, что однокурсники советовали. — Из толпы донёсся смех. — Тётя Чжао, попробуйте, если понравится — попрошу друзей ещё прислать.

Голос у того юноши стал немного глубже, чем раньше, но этот смех У Цзысюй узнал бы из тысячи. Его лицо сразу же озарилось радостью, и он громко крикнул:

— Четвёртый брат! Когда ты вернулся?

— Третий! Ты уже закончил? — Му Гэшэн поднялся, раздвинул толпу и вышел вперёд. Они тут же обнялись. — Ну ты даёшь! — Громко смеясь, похлопал его Му Гэшэн. — Разлука на три дня требует взглянуть новыми глазами! Не виделись несколько лет, а ты уже знаменитостью стал!

— Просто зрители поддерживают, до выпускников настоящих школ мне далеко. — У Цзысюй был несказанно рад и тут же спросил: — Когда вернулся? Я слышал от Второго, ты билеты на пароход поздно взял, разве не через несколько дней?

— Обманул его. Узнай он, что я сегодня вернусь, так бы сразу из порта меня бы похитил. — Му Гэшэн подмигнул. — Вот я и поспешил послушать, как нефритоволикий господин У поёт.

— Не смейся, только вернулся — уже меня дразнишь. — У Цзысюй оттолкнул его, потом снова притянул. — Устроить пир в честь возвращения к обеду уже не успеем, вечером накроем несколько столов, братья как следует встретятся. Подожди, пока я следующее выступление закончу, пойдём ко Второму.

— Прекрасно. — Му Гэшэн хлопнул в ладоши. — За границей каждый день холодные закуски, только и мечтал вернуться и разорить второго брата своим обжорством.

— Вот уж характер. — У Цзысюй со смехом вздохнул. — Неизвестно ещё, как Второй обрадуется. Потребуй ты хоть полный банкет маньчжурской и ханьской кухни — он с радостью за плиту встанет. — Он внимательно оглядел Му Гэшэна с ног до головы. — А одет-то ты модно, западные вещицы?

— Не говори, нет ли у тебя лишней одежды? Одолжи на время. — Му Гэшэн махнул рукой. — Тётя Чжао только меня увидела — сразу «поддельный иностранец» да «поддельный иностранец».

— И вправду, как чужак вырядился. — У Цзысюй усмехнулся, глядя на него. — Но ты, Четвёртый, сильно вырос, не знаю, подойдёт ли тебе моя одежда.

— Не подойдёт — на месте перештопаем! — Тётя Чжао тут же подхватила. — Принесите ту новую серую накидку! — Затем она рассмеялась, глядя на них: — Несколько дней назад как раз доставили, у Сяо У через несколько дней выступление — «Три улыбки», хорошая вещь, с большим набором для саньсяня, как раз подойдёт. А ты, парень, задарма примеришь.

— Тётя Чжао меня балует. — Му Гэшэн вдруг вспомнил и спросил У Цзысюя: — А что дальше будешь петь?

— Всё тот же «Вэньчжаогуань». — Ответил У Цзысюй. — А что, есть что-то, что хочешь услышать?

— Когда ты меня провожал, в порту спел отрывок из «Проводов у длинного павильона». — тут же сказал Му Гэшэн. — Теперь же старый друг вернулся с запада, так давай-ка «Поразительную встречу».

— Легко! Помню, ты и раньше любил «Западный флигель». — У Цзысюй сразу согласился. — Как раз и одежду сменил, пойдём со мной на сцену.

— Да ну, я не знаю толком сказов пинтаня, только несколько фраз куньцюя помню. — Му Гэшэн отказался. — Внизу все пришли послушать сказы, как же так, вдруг изменим программу? Как бы ещё билеты не потребовали вернуть.

— Ничего страшного. — Тётя Чжао улыбнулась. — Тётя за тебя поручится, пой сколько хочешь.

— Родная моя тётя! — Му Гэшэн замахал руками. — Сколько лет я за границей был, все мелодии позабыл.

— Не обманывай, ты же просил Второго присылать тебе грампластинки. — сказал У Цзысюй. — Думаешь, я не знаю? Раньше ты через день ходил со вторым братом в «Гуань Шаньюэ» слушать музыку, а настроение придёт — сам на сцену лезешь, цингуань сменяешь. — Говорят, тебе даже Линшу-цзы на саньсяне аккомпанировал?

— Ясно, это Второй меня сдал.

— Чудесное время, прекрасный вид, отрада сердцу и услада слуху. Собьёшься с ритма — я тебя подстрахую. — У Цзысюй, смеясь, взял ноту: — Ну же, господин…

Му Гэшэна в своё время дразнили повесой, в Обители Гинкго он не слишком преуспел в восьми благородных искусствах и шести умениях, зато в мире развлечений и удовольствий приобрёл навыки и в четырёх тонах, и в пяти нотах. Хозяин Обители любил куньцюй, по праздникам всегда заставлял его спеть несколько отрывков, особенно «Западный флигель», в шутку называя это «ветреными кармическими долгами, полными страсти».

Му Гэшэн переоделся в накидку, они распределили роли: У Цзысюй пел за Чжан Шэна, Му Гэшэн — за Хуннян, позвали ещё одну цингуань сыграть Инъин.

— Сегодня этой служанке повезло, — с улыбкой сказала цингуань. — Повстречала двух прекрасных молодых господ.

На сцене забренчали струны, Инъин и Чжан Шэн встретились в храмовом зале, тот мимолётный взгляд перед уходом, проникающая до мозга костей болезнь тоски. И вот уже Чжан Шэн произносит:

«В чертоги бессмертных попал я, на небо ушедших от зла?

О, мог ли я знать, что в обители этой

Увижу бессмертную фею?»

«Проклятое небо, небо людям не идёт навстречу, заставляя меня так томиться, вот уж действительно, как тут остаться».

Хуннян звонко заводит:

«Барышня, ах, как же вы не сводите людей с ума, заставляя сердце метаться, а мысли блуждать?»

«Лишь заставляет глаза слепить, слова терять, душенька к небесам улетает».

Чжан Шэн поворачивает в руке складной веер:

«Аааах, умираю…»

Отрывок «Поразительная встреча» не слишком длинный, но они увлеклись и незаметно допели до полудня. Зрители уже разошлись, но в зале оставался один человек, невозмутимо произнёсший:

— Вернулся — и сразу на сцену поспешил. Что за манеры?

Му Гэшэн как раз откидывал занавесь, услышав это, замер на полпути, обернулся и в следующую секунду уже бросился вниз.

— Второй! А ты когда пришёл?

— Давно уже. Смотрю, ты так вошёл в роль, что меня полдня не замечал.

— Да кто ж узнает, когда ты с каждым днём всё прекраснее становишься? Я думал, какая это небожительница в зале сидит.

— Хватит зубы заговаривать. — Сун Вэньтун в длинном красном халате, статный и высокий, шлёпнул Му Гэшэна по голове. — Лак для волос неплохой, западный?

— Хватит уже издеваться, меня всё утро дразнят. — Му Гэшэн поправил волосы. — Как раз вовремя пришёл, только собирался к тебе на хлеба — что на обед?

— Подождём третьего брата. — Сун Вэньтун поднялся, поправил халат. — Отведу тебя в заведение поесть.

В письме Сун Вэньтун упоминал, что открыл ресторан горячего котла, назвав его «Ешуй Чжухуа».

Он был искусен в кулинарии и любил острое, приготовленный им бульон для хого был выше всяких похвал. Вскоре после открытия столики пришлось бронировать задолго. Му Гэшэн ещё издали почуял насыщенный аромат.

— Помню, каждый зимний праздник ты любил делать хого, обжаривал фонарные перчики со старым имбирём и чесноком, добавлял говяжий жир — пахло так, что маленькие послушники из храма Байшуй среди ночи вставали и в колокол били.

— Пятый брат острое не ест, с тех пор как он приехал, стал реже готовить. — Сун Вэньтун провёл их внутрь, поднялся на второй этаж и вошёл в отдельный кабинет. — Что хочешь — заказывай сам.

— Ого. — У Цзысюй, услышав это, рассмеялся. — Хозяин щедр.

— Словно я у тебя когда-нибудь обманом деньги выманивал. И не знаю, кто это тут ко мне каждые три дня ходит побираться. — Сун Вэньтун бросил на него взгляд. — Одно дело развлекать живого человека вроде тебя, а другое — устраивать здесь пир в стиле Фэнду.

— Тогда я не буду церемониться. — Му Гэшэн отложил меню, засучил рукава. — Принесите мне всё, что есть в меню, от начала до конца, ни одного блюда не пропускать.

____

Примечание автора:

1. «It was the best of times, it was the worst of times» — начальная фраза романа Чарльза Диккенса «Повесть о двух городах».

2. «Мирские дела бесконечно уплывают вместе с текучей водой; если посчитать, вся жизнь — лишь мимолетный сон». Ли Юй.

3. «На мелодию золотых нитей» Два письма Гу Чжэньгуаня.

Письмо первое

Друг мой, жив ли ты?

Даже если вернёшься — разве сможешь оглянуться

на все дела этой жизни?

В пути одиноком кто тебя утешит?

Мать стара, дома бедно, дети малы.

Не вспомнить уже тех прежних чарок вина.

Демоны нападают — к этому привык,

но всё равно проигрываешь той руке,

что тучи в дождь обращает.

Со льдами и снегом ты имеешь дело долго!

Не орошай слезами свою одежду насквозь.

Посмотри на края земли: кто из сосланных

может сказать, что его близкие всё ещё рядом?

Многим ли это удаётся?

По сравнению с красавицами, чья судьба тонка,

ты сейчас ещё в лучшем положении — хоть жив.

Только вот на дальнем пограничье

горькая стужа, трудно терпеть.

Двадцать лет я, как тот верный сановник,

храню одно обещание:

надеюсь, что у вороны побелеет голова,

а у коня вырастет рог —

и мы всё равно в конце концов спасёмся.

Положи это письмо себе за пазуху, храни.

Письмо второе

Я тоже скитаюсь давно.

Десять лет — всю глубокую благодарность не оправдал:

перед живыми и мёртвыми, учителями и друзьями.

Встарь мы славились вместе — и не напрасно.

Взгляни на того исхудавшего поэта.

Ничуть не меньше — горести и муки той ссылки.

Злая судьба — рано ушедшие,

знающие друг друга — в разлуке.

Спрошу у жизни: до такого ли доходить

этой скорби и холода?

Десять тысяч обид — раскрою для тебя.

Ты родился в год Синьвэй, я — в год Динчоу.

Сколько же времени — льды и морозы нас ломают,

рано одряхлели, как ива да тростник.

Стихов и од с этих пор надо поменьше писать,

оставить, чтобы сердцем и душой друг друга беречь.

Лишь бы дождаться, когда Жёлтая река станет чистой —

и долголетия человеку.

В день возвращения поспешно переберёшь ссыльные рукописи,

приведёшь в порядок пустую славу — оставишь после себя.

Словами не выразить всего.

Гуань — с низким поклоном.

Много примечаний:

Куньцюй (昆腔/昆曲, kūnqiāng/kūnqǔ) — один из древнейших и наиболее утончённых жанров китайской оперы, возникший в районе Куньшаня. Отличается мелодичностью, сложными вокальными приёмами и литературными текстами.

«Западный флигель» (西厢记, Xīxiāng Jì) — знаменитая пьеса в жанре чжуаньци эпохи Юань, классическая история любви молодого ученого Чжан Шэна и красавицы Цуй Ин-ин. Часто адаптировалась для пекинской оперы, куньцюя и других жанров. Суть в том, что это сейчас классика (да и на время событий новеллы уже тоже), но во время создания она считалась прям пошлятиной и вопиющей безнравственностью. Вроде.

«Поразительная встреча» / «Головокружительная встреча» (惊艳, Jīngyàn) — другой ключевой отрывок из «Западного флигеля», первая встреча героев в храме.

«Проводы у длинного павильона» (长亭送别, Chángtíng sòngbié) — известный отрывок из «Западного флигеля», где герои прощаются.

«Три улыбки» (三笑, Sān Xiào) — классическая комедийная история, часто исполняемая в пинтане, о том, как знаменитый художник Тан Инь добивается расположения красавицы.

Хуннян (红娘, Hóngniáng) — служанка героини в «Западном флигеле», смышлёная и активная посредница в любовной истории. Её имя стало в китайском языке нарицательным для «свахи» или посредника в отношениях.

«Цзинь люй цюй» (金缕曲, «Мелодия золотых нитей») — цикл из двух стихотворений-посланий Гу Чжэньгуаня (1637–1714), адресованных его другу У Чжаоцяню, томившемуся в двадцатилетней ссылке в суровом крае Нингута. Эти стихи, пронизанные глубоким состраданием и горечью от несправедливости мира, считаются вершиной китайской лирики о дружбе. Согласно историческим хроникам, Налань Синдэ, влиятельный поэт и друг Гу Чжэньгуаня, был так тронут этими строками, что приложил все усилия для освобождения узника. Благодаря этой «поэтической мольбе» У Чжаоцянь был помилован и смог вернуться домой.

Вот ориг:

《金缕曲》二首顾贞观

  【其一】

  季子平安否？便归来，平生万事，哪堪回首？

  行路悠悠谁慰藉？母老家贫子幼。记不起，从前杯酒。

  魑魅搏人应见惯，总输他，覆雨翻云手。

  冰与雪，周旋久！

  泪痕莫滴牛衣透，数天涯，依然骨肉，几家能彀？

  比似红颜多命薄，更不如今还有。只绝塞，苦寒难受。

  廿载包胥承一诺，盼乌头马脚终相救。

  置此札，君怀袖。

  【其二】

  我亦飘零久，十年来，深恩负尽，死生师友。

  宿昔齐名非忝窃，试看杜陵消瘦。曾不减，夜郎僝僽。

  薄命长辞知己别，问人生，到此凄凉否？

  千万恨，为君剖。

  兄生辛未我丁丑，共些时，冰霜摧折，早衰蒲柳。

  词赋从今须少作，留取心魂相守。但愿得，河清人寿。

  归日急翻行戍稿，把空名料理传身后。

  言不尽，观顿首。

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.

Его статус: идёт перевод

http://bllate.org/book/14754/1610770