Готовый перевод The snake that swallowed the pomegranate / Змея, проглотившая гранат [❤️]: Глава 22

– Не сыграешь ту мелодию, что звучала ранее?

Я? Найн едва не сорвался на вопрос, но вовремя вспомнил, что это будет неуместно, и вместо этого выпрямился. Он принял лиру из рук Амона и прижал её к груди. Уроки жрецов-ритуалистов не прошли даром – простые произведения он исполнять умел. Медленно перебирая струны, он попытался воспроизвести услышанное. Ноты песни Амона вспоминались чётко, но пальцы не слушались, сбивались. Справившись кое-как, Найн смущённо рассмеялся.

– Вряд ли выйдет хорошо – я услышал её впервые.

– …Понятно.

Лёгкая тень разочарования в голосе Амона заставила сердце Найна сжаться. Он прикусил щёку и осторожно спросил:

– Можно сыграть что-нибудь другое?

– Играй.

Найн заиграл, представляя того, кого Амон встретил у реки пятьсот лет назад, где кричали зуйки. Красивую, лирическую мелодию, которой его научил жрец. Кем был тот человек? Мужчиной или женщиной? Высоким ли? Что оставило в сердце Амона такой след?

Когда последние ноты отзвучали, Амон повернулся. Из-за игры Найна жрецы, несшие еду, замерли на коленях, почтительно склонившись. Один из них почтительно произнёс:

– Позволите ли преподнести пищу Ша?

– Подавайте.

Лишь после разрешения жрецы поднялись и продолжили движение. К удивлению Найна, они внесли молодого оленя с длинной шеей и жаровню. Он уставился на животное, недоумевая, зачем его привели в помещение.

Олень, словно под действием снотворного, шёл медленно, пошатываясь. Он был невелик – скорее даже оленёнок – и тщательно вымыт: привычный травяной запах почти не ощущался. Один жрец протянул ему зелёные листья, и пока олень спокойно жевал, другой, стоявший сзади, выхватил кинжал.

Лёгким движением, будто лаская шею, он резко перерезал её. Олень дрогнул, но жрецы поддержали его, не давая упасть. Струя крови хлынула из раны, а третий жрец собрал её в массивный золотой кубок.

Найн наблюдал за разделкой в оцепенении, будто одно из его чувств притупилось. Что-то шевельнулось в памяти, но было тут же смыто странной дремотой. В иное время его бы охватило отвращение – но, видимо, он привык к жестокости, перестав быть полностью человеком.

Он смотрел, как мясо жарится на углях, и чувствовал, как сознание заволакивает сонная пелена.

Вскоре в зал вошли другие жрецы, выстроившись в ряд, каждый с блюдом в руках. Один за другим они аккуратно расставили их на столе. Был приготовлен роскошный пир. От каждого блюда исходил аппетитный аромат. Поскольку наступил вечер, выбор был куда богаче, чем утренний.

Среди угощений были свежеприготовленная оленина и маринованное сырое мясо. Амон попробовал тартар из оленины пару раз, но к остальному не проявил интереса. Найн, не испытывая настоящего голода, лишь откусил пару кусочков от любимого блюда, прежде чем остановиться. Он не чувствовал расточительства – знал, что остатки трапезы разделят между жрецами.

Развалившись на скамье, потягивая сладкое вино и наблюдая за последними отблесками заката, Найн вскоре увидел Оссена Ияда, вошедшего во главе процессии жрецов. Почтительно склонившись, тот произнес:

– Приношу свои почести великим Ша Амону и Ша Найну.

Амон даже не взглянул на него, но Оссен Ияд продолжал говорить естественно, будто такая отстраненность была ожидаема.

– Несколько мастеров прислали свои работы для Ша. Не пожелаете ли взглянуть?

В секции Высокого Храма, известной как Шестибашенные Врата, жили многие ремесленники, посвятившие себя созданию даров для Ша и Храма. Найн иногда получал их работы, как и Амон. Вместо ответа Оссену Ияду Амон повернулся к Найну:

– Хочешь посмотреть?

– Да, господин Амон. Мне любопытно, что они создали.

Найн ответил быстро, думая, что работы, посвященные Амону, наверняка еще прекраснее и изысканнее. Оссен Ияд, обрадованный, снова вежливо спросил:

– Прикажете принести их сюда, Ша?

– Нет. Мы посмотрим сами.

Когда Найн поднялся со скамьи, привычная после ритуала усталость сковала его конечности, словно болотная трясина. Тем не менее, она не мешала идти, и он, не жалуясь, медленно последовал за Амоном.

Творения мастеров были выставлены в ряд между колоннами величественного коридора. Каждое из них восхваляло и прославляло великих Ша – картины, скульптуры, искусно выполненные изделия, украшенные крупными сверкающими самоцветами.

Изумруды, опалы, рубины, сапфиры и алмазы, переливавшиеся в золотой и серебряной оправе, подняли Найну настроение.

– Эти творения воспевают величие Ша. Что вы думаете?

Оссен Ияд поклонился почтительно. Найн сначала взглянул на бюсты Амона и себя. Они стояли рядом, но бюст Амона был примерно в полтора раза больше.

Эта тенденция прослеживалась во всех работах. Везде Амон изображался в полтора раза крупнее Найна, словно тот был лишь дополнением к нему. На картинах и в скульптурах Найн едва достигал плеча Амона.

Разглядывая экспонаты, Найн украдкой взглянул на Амона.

…Неужели это действительно так?

Действительно, в реальности он был ему примерно по плечо…

Присмотревшись, Найн понял, что его рост на этих изображениях был обусловлен лишь статусом Ша. На одной из картин жрец – предположительно, сам Оссен Ияд – едва достигал щиколотки Амона. Остальные жрецы были изображены вдвое меньше. Простые люди, склонившиеся в поклоне, и вовсе казались крошечными, как муравьи. И всё же их лица, вырезанные или нарисованные, были проработаны с удивительной детализацией – полные благоговения и трепета.

Эти взгляды заставили Найна почувствовать неловкость, и он перешёл к следующему произведению. До этого он наслаждался искусством, как истинный ценитель, но внезапно остановился. Между его бровей легла складка.

– Что это должно изображать?

Когда Найн спросил об этом, Оссен Ияд, кажется, слегка замялся. Он снова низко поклонился и ответил с подчёркнутой официальностью:

– Это творение мастера Кеннера Сиакки. Его сложно истолковать, но оно воплощает смелый и доблестный дух Ша… а также величественную мощь природы…

Найн резко перебил его и отчитал.

– Сложно истолковать или нет, но как мастер мог осмелиться представить Ша такое недостойное творение? Если у вас есть глаза, вы и сами это видите.

Оссен Ияд засуетился, кланяясь снова и снова: «Да, Ша».

Найн снова взглянул на картину. Привыкнув к роскоши и изяществу, он не видел в ней ни смелости, ни доблести, ни величия. Пропорции были нарушены, детали неразборчивы – казалось, это старания неумелого ребенка.

– Взгляните на эти угловатые линии. По сравнению с работами других художников это просто нелепо. А черты лица так сжаты – разве у господина Амона может быть такое грубое выражение? У этого мастера, должно быть, от рождения кривые руки и глаза.

Бюсты Амона были выставлены не только в Высоком Храме, но и по всей Трастасе. Они выполнялись так искусно, что даже те, кто никогда не видел Амона, легко узнавали его черты. Увидеть их здесь искаженными… Это было немыслимо. Даже Оссен Ияд, судя по его собственному безупречному вкусу в одежде, допустил такое?

– Кто разрешил выставить это здесь?

Когда Найн резко спросил, взгляды жрецов метнулись, словно от толчка землетрясения. Но никто не осмелился ответить – все застыли, едва дыша, уставившись в пол.

Найн, почувствовав неладное, медленно повернулся к Амону. Тот молча разглядывал картину, которую Найн только что раскритиковал. Затем произнес:

– Найн, похоже, тебе это не нравится.

Найн бросил взгляд на Оссена Ияда, и тот едва заметно кивнул. Губы Найна дрогнули от дурного предчувствия.

Неужели… Амону это нравится?

С трудом сглотнув, Найн осторожно спросил:

– …Господин Амон, вам… нравится эта работа?

– Кто знает.

Амон бросил равнодушный взгляд на остальные работы и ответил с отстранённостью:

– Эта или та – для меня они одинаковы.

Найн не мог с этим согласиться. Как можно говорить, что они выглядят одинаково? Вслух он не осмелился этого произнести, но подумал: «У Ша Амона напрочь отсутствует чувство прекрасного».

Тут в его голове мелькнула догадка.

– Может быть… вам особенно нравится сам мастер?

– Я даже не видел того, кто это создал.

Найн понимал, что лучше замолчать. Но среди всех этих блистательных работ одно уродливое пятно так резало глаз, что он не удержался и робко спросил:

– Тогда… почему именно эта…?

Он едва успел остановить себя, чтобы не назвать её отвратительной.

Когда Найн повторил вопрос, Амон снова взглянул на нелепую картину.

В его взгляде не было ни намёка на эмоции.

http://bllate.org/book/14540/1288025