Готовый перевод Instinct Game / Игра инстинктов [❤️] [✅]: Глава 38. Ян Гуаншэн (1)

Цзян Синьбай узнал одну новость: старик Ян серьёзно заболел, и Синьбай даже не сомневался, что это напрямую связано с той грязной историей с Линь Шуфэном.

Вторая новость — он сам начал всё хуже и хуже переносить выходки Ян Гуаншэна. Тот за его спиной давно уже плёл свои грязные интриги, а в сети продолжал изображать паиньку: посты, сторис, идиотские селфи с напускной «искренностью» и фальшивыми статусами вроде «утро — время благодарности». Синьбая от этого выворачивало.

Прямо-таки цирк убожества.

Он уставился на последнюю публикацию Ян Гуаншэна: вроде как фотка еды, а по факту — тень какой-то девицы на стене в полумраке. Типа невзначай, но с душком самодовольного козла.

А потом — эти его «научные факты» и «милые» утренние приветики в личку.

…Да он, блядь, даже отвечать не хотел.

И всё же он всё равно вспоминал, как этот ловелас лепетал: «Я тоже скучаю», и: «Увидел классную вещь, подумал купить тебе в подарок».

Синьбай знал, что он говорит это всем — только приправы меняет: кому-то побольше сладкого, кому-то кислого.

Он уже открыл рот, чтобы ядовито съязвить:

— Да? И что ты хочешь мне купить? Ту самую «Осеннюю луну над рекой» за восемьсот штук?

Но вместо этого почему-то спросил тихо:

— А когда ты в следующий раз вернёшься?

Синьбай спрашивал себя: почему. Почему, почему, почему.

Если он камень — то почему сейчас тает?

Если он конфета — почему взрывается?

Это, блядь, вообще не поддаётся логике.

Ночью он снова лежал без сна, как тот самый маленький евнух, который думает о делах императора, пока остальные спят. Продумывал всё до самого рассвета — и в конце концов решил: ладно, к чёрту, один раз можно сыграть по-крупному.

Почему — он себе не объяснил. Просто потому что некому и незачем.

На следующий день, в холле, он заметил Линь Шуфэна. Подошёл ближе, чем следовало, почти касаясь плечом, и негромко произнёс:

— Младший господин Ян шепнул, что старший при смерти.

Линь Шуфэн едва заметно вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

— Зайди ко мне в кабинет.

Они вошли один за другим. Внутри пахло кофе, пылью и терпким ароматом сигар. Шуфэн сел за стол, откинулся на спинку кресла, медленно покачиваясь.

— Что случилось-то? — спросил он, не глядя прямо.

— Маленький Ян сказал, что старший Ян болен, — ответил Синьбай ровно. — Я подумал, стоит тебе сказать.

Он сохранял маску осведомителя — нейтральную, чуть снисходительную, с тенью ленивого интереса.

Шуфэн посмотрел на него внимательно, с прищуром, который всегда предшествовал чем-то ядовитым.

— Ха. Думаешь, я не знаю?

— А, — Синьбай изобразил озарение, чуть склонив голову. — Тогда ясно.

— Угу, — кивнул Шуфэн, закидывая ногу на ногу. — А этот твой Гуаншэн всё ещё с тобой на связи?

Он приподнял бровь, голос звучал лениво, но в глазах мелькнул холодный блеск.

— Он ведь знает, что ты мой человек. С чего это он всё ещё к тебе ластится?

Синьбай театрально вздохнул, чуть развёл руками, будто в замешательстве:

— Потому что он сказал, что ты…ээ… хуйня собачья. Видимо, не особо переживал по этому поводу. А ещё добавил, что я ему нравлюсь… и даже предложил снова быть его ассистентом.

Шуфэн перестал раскачиваться в кресле. Медленно подался вперёд, облокотился на стол. В лице — явное раздражение, губы дрогнули, глаза сузились. Но уже через пару секунд он вновь натянул привычную маску — холодную, собранную, с той самой презрительной уверенностью, от которой хотелось выть.

Он коротко усмехнулся:

— Ха. Ну да… очень в его духе.

— Так и что теперь? — спросил, чуть склонив голову. — Ты всё это продолжаешь ради дела? Или, не дай бог, правда запал на этого принца с накачанными щёчками?

Глаза у него прищурились:

— Ты чтоли, правда по мужикам?

Первые пару фраз Синьбай ещё держался. Но последняя — обожгла, будто спичкой ткнули в кожу.

Не ты ли, сука, сам меня туда втянул?

Он сжал кулаки, так что побелели костяшки. Зубы скрипнули, но он не позволил себе сорваться.

Пока нет.

Но где-то внутри уже вспыхнула клятва: жди, хуйня собачья.

Когда заговорил, голос был ровный, почти вежливый:

— Конечно, нет. Но раз уж Генеральный Линь с самого начала поручил мне держать с ним связь, значит, в этом был смысл. Сейчас всё слишком запутано, чтобы просто оборвать контакт.

Шуфэн медленно откинулся на спинку кресла, разглядывая его прищуренным взглядом.

— Знаешь… я ведь раньше думал… — начал он и осёкся.

Между ними повисла пауза — не то электрическая, не то липкая, как влажный воздух перед грозой.

Синьбай чувствовал: если не всматриваться — можно и не заметить, что там в глубине, под спокойной поверхностью Шуфэна шевелилось что-то колючее.

И от этого становилось не по себе.

Шуфэн вдруг снова улыбнулся, легко, почти дружелюбно:

— Пообедаем вместе, Сяо Цзян? За мой счёт.

Место Шуфэн выбрал не случайно — дорогой ресторан авторской кухни рядом с офисом, с отдельной комнатой, куда не заглядывает ни один посторонний.

Синьбай уже бывал здесь — когда-то, давно, ещё в те времена, когда был помощником у Гуаншэна. Шуфэн же держался так, будто это его личная столовая: махнул рукой, наугад заказал пару блюд, добавил чай — «Лунцзин», конечно, куда ж без него.

Когда еду подали, официант бесшумно удалился, аккуратно прикрыв за собой дверь. Шуфэн взял в руки палочки, не глядя на собеседника, бросил коротко:

— Ешь.

Синьбай долил ему чаю, сам взял палочки, подцепил креветочный шарик и медленно отправил его в рот.

Шуфэн бросил взгляд на часы, пригубил чай и, как всегда, пошёл в лоб — без предисловий, без мягких подводок:

— Ты говорил, что Гуаншэн сообщил тебе о болезни отца. Он уточнял, что именно с ним? Диагноз, прогноз, детали?

Синьбай сделал вид, что слишком увлечён жеванием, будто обдумывает вкус, хотя на самом деле пытался понять — к чему этот вопрос.

Помолчал, потом ответил, осторожно подбирая слова:

— Не говорил конкретно. Но по голосу… похоже, всё серьёзно.

— Хм, — усмехнулся Шуфэн, опуская взгляд в чашку. — Ну, если серьёзно, значит, пока не до смерти. Хотя…

Он постучал указательным пальцем по виску, и уголки губ приподнялись:

— Голова у него поехала.

Синьбай замер, палочки застыло повисли в воздухе.

— Голова?

— Альцгеймер, — произнёс Шуфэн с почти радостной лёгкостью. — Старческое слабоумие, если по-простому. Обнаружили где-то в мае-июне, и идёт быстро. Можно сказать, бог наконец-то обратил на него внимание. Ха-ха-ха.

Его смех был короткий, сухой — как треск хлыста.

Синьбай почувствовал, как внутри что-то сжалось. Это было уже не просто известие — удар. Если старший Ян действительно болен, весь холдинг стоит на грани. Но Гуаншэн… Гуаншэн ведь не выглядел ни растерянным, ни обеспокоенным. Ни по деньгам, ни по семье.

Шуфэн продолжил — неторопливо, будто смакуя каждое слово:

— Сначала у него бывало по-разному — то ясный, то бредит. А теперь всё, пошло вниз. Уже почти никого не узнаёт, несёт чушь, не может за собой ухаживать. До тяжёлой стадии — рукой подать. Ха! Формально о болезни не говорят, но в компании это уже ни для кого не секрет.

Синьбай тихо выдохнул, глядя на чай в своей чашке.

— А Гуаншэн при этом выглядит спокойно, — произнёс он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Если всё действительно так плохо с его отцом…

Шуфэн перебил его холодно, с ленивой усмешкой:

— Ян Гуаншэн? Да с чего бы ему паниковать. Ты видел, чтобы он хоть раз интересовался делами в Хайчэне? Да ему плевать на все, кроме своего кайфа. Лишь бы самому было весело. У него просто нет сердца.

— …Вот как, — тихо сказал Синьбай.

Фраза ударила неожиданно, прямо под рёбра. Что-то внутри сжалось, опустилось — не боль, не злость, а странная пустота, в которой пульсировала глухая усталость.

Шуфэн говорил дальше, почти с удовольствием:

— Да он, по-моему, только и ждёт, когда старик сдохнет. Наследство — без дна, контроля никакого. Гуляй, не хочу. А вот моя сестрица — дура. Сидит возле полутрупа и рыдает, как школьница. Тьфу, позор.

Синьбай поднял взгляд, сдержанно, без выражения:

— Тётя Линь добрая. И она ведь действительно с Лао Яном в хороших отношениях. Такая ситуация для неё — самое тяжёлое.

— Добрая? — Шуфэн перекосился, резко, словно слово его обожгло. — Добрая, блядь! Она просто тупая. Всю жизнь вкалывала, как служанка. А он — ноль внимания. Даже сейчас. Он её за домработницу держит. И всё! Пока старый жив — она хоть жена председателя. А сдохнет — станет никем. Никем, понял?

— Никем? — переспросил Синьбай, спокойно, но с лёгким нажимом. — Она же официальная жена. Даже если Гуаншэн унаследует компанию, он ведь… щедрый человек, как мне кажется. Может, не слишком привязан, но обделять семью — не в его стиле.

Шуфэн медленно положил палочки, опёрся ладонями о колени и внимательно посмотрел на него. Взгляд стал прямым, тяжёлым, почти интимным.

— Сяо Цзян, ты ж с Гуаншэном долго общался. Ну и как он тебе?

Синьбай замер на долю секунды, потом ровно ответил:

— Мы не обсуждали деловые темы. А остальное… не знаю.

Шуфэн чуть прищурился.

— А к тебе он как относится?

— Как начальник, — сказал Синьбай, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Мягкий. Любит поддразнить.

Шуфэн усмехнулся, откинулся на спинку кресла.

— Не приятно, да?

Синьбай на миг задумался. Но не кивнул.

— Всё это ложь, — сказал Шуфэн глухо, сдержанно, но так, будто каждое слово вытаскивал из себя силой. — Старик Ян — волк. Ян Гуаншэн — его волчонок. Оба одинаковые — холодные, эгоистичные, с якобы мягкостью, которую можно принять за спокойствие. Но это не спокойствие. Это пустота.

Он достал сигарету, чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся. Дым вышел тонкой, дрожащей струйкой.

— Настоящий враг нашей семьи — именно он. Ян Гуаншэн.

Синьбай отложил палочки, поднял взгляд.

— Что он сделал?

— Он ненавидит мою сестру, — ответил Шуфэн, не моргнув. — Мой племянник погиб из-за него. И она больше не сможет иметь детей.

— Что?.. — слова сорвались у Синьбая едва слышно, будто воздух вышел из лёгких.

Шуфэн отмахнулся, раздражённо, как будто не хотел останавливаться — наоборот, будто уже слишком далеко зашёл, чтобы молчать.

— Почему ты думаешь, она так уцепилась за этот детский фонд? Всё просто. У неё самой теперь детей не будет. И виноват в этом именно Ян Гуаншэн.

Синьбай молчал, не находя, за что зацепиться. Всё, что говорил Шуфэн, звучало слишком… личным. Слишком пропитанным болью, ненавистью и какой-то странной обидой.

— Он ведь не такое чудовище, — наконец сказал он тихо. — Не мог… не на такое.

Шуфэн резко повернулся, глаза вспыхнули:

— Ты ни черта не знаешь!

Он встал, будто не помещаясь в собственном гневе, и начал говорить быстро, сбивчиво, будто пытаясь выплеснуть накопленное:

— В девяностых, когда отец старика Яна поднимался, он использовал дело твоего отца как трамплин. Удачное время — переход от госпредприятий к частному бизнесу — и он выстрелил. А Гуаншэн… он тогда был ребёнком. Уехал на юг, и там с ним начало твориться что-то странное. Не спал ночами, кричал без причины, ломал мебель. Старик в делах, нянь меняли одну за другой, никто не справлялся. Пока не появилась моя сестра.

Шуфэн сделал паузу, будто эти слова были для него чем-то вроде исповеди.

— Она — единственная, кто смог его выдержать. Успокаивала, гладила по голове, укладывала спать. Относилась к нему с такой теплотой, что даже мать бы позавидовала. И он к ней тянулся. Боготворил её, понимаешь? А потом… всё пошло к чёрту.

Он снова затянулся, теперь уже нервно, дым дрожал в воздухе.

— Когда он узнал, что она беременна от старика Яна — его будто переклинило. В доме устроил погром, потом взял нож и приставил к себе к горлу.

Синьбай поднялся, едва заметно.

— К горлу?.. Он правда…

— Он не хотел, чтобы у старика появился кто-то, кто украдёт у него внимание. Это больной, извращённый ребёнок. Моя сестра для него — и мать, и объект одержимости. А ребёнок… ребёнок был угрозой. — Голос Шуфэна стал холодным. — Когда она потеряла ребёнка, всё и началось. Болезнь отца, уходы, ссоры. Гуаншэн стал другим. Холодным, как лёд внутри и приторно-мягким с виду.

Он потушил сигарету, уронил взгляд в чашку с остывшим чаем.

— Так что не надо говорить мне, что он не чудовище. Я видел его глаза. Он просто научился красиво улыбаться.

— … — Синьбай задумался, потом сказал тихо:

— Но ты же сам говорил, что у него тогда было нестабильное состояние.

Шуфэн медленно откинулся на спинку, закинул ногу на ногу, прищурился, будто примерял на вкус каждое слово:

— Что-то ты слишком его защищаешь, а?

Синьбай тут же схватился за стакан, отпил, чуть поперхнулся:

— С чего бы? — выдавил он с натянутой улыбкой. — У моей семьи с ним свои счёты. С чего бы мне вообще… кхе-кхе…

Шуфэн усмехнулся без тени улыбки:

— Да не было у него никакой нестабильности. Всё это — театр. Жалость вызывал. Чтоб старик не выкинул его из головы. Чтоб никто другой не занял его место.

— …Так ты думаешь, — Синьбай произнёс это почти шёпотом.

Перед глазами вдруг всплыла спальня на вилле. Тот полумрак, мягкий свет у изголовья, и старик Ян, смотрящий на сына так, будто в мире больше никого нет.

Шуфэн склонил голову, наблюдая за ним.

— Ты же знаешь, что с ним в детстве было?

Синьбай кивнул:

— Только общее. Мать умерла рано, отец в разъездах. Потому и таскал его с собой — всегда рядом. Наверное, отсюда и привязанность.

— Я о другом, — перебил Шуфэн и фыркнул, будто сам себе в раздражении. — Когда Гуаншэну было лет пять, старик уехал в командировку. Оставил его на коллегу. Тот, видимо, забыл о мальчишке. Мелкий сам пошёл в деревню, нарвал персиков на чужом участке, сожрал — и едва не умер. Аллергия. Тяжелейший приступ астмы.

Он сделал паузу, усмехнулся как-то криво, почти мрачно:

— А через месяц тот коллега упал с лестницы. Упал с третьего этажа. Арматура пробила насквозь. Половина тела парализована.

http://bllate.org/book/14475/1280701