Готовый перевод Instinct Game / Игра инстинктов [❤️] [✅]: Глава 38. Ян Гуаншэн (2)

Синьбай молчал. Чай остыл, и он вдруг понял, что не может проглотить даже воздух.

Украл персики — едва не умер.

Он вспомнил, как Гуаншэн когда-то рассказал это с улыбкой, как шутку, обронённую между делом, будто о пустяке.

И тогда Синьбай подумал, что тот просто дурачится. А теперь — не знал, чему верить.

Шуфэн заговорил снова, тише, но в голосе слышалось странное удовлетворение:

— С того случая старик Ян больше никогда не оставлял его одного.

Шуфэн снова вспыхнул — резко, срываясь, будто что-то внутри у него наконец прорвало:

— Сам виноват! Полез воровать — чуть не сдох. А кто виноват? Конечно, тот, кто не уследил. В итоге жизнь того человека — сломана. А у Ян Гуаншэна всё прекрасно. С детства знал, как играть. Как вцепиться в чувства, как вынудить других держаться за него, как выжимать их до последней капли.

Он откинулся, тяжело дыша, и хрипло добавил:

— А моя сестра… Моя глупая, мягкая сестра — никогда с ним не сравнится. Он её сожрёт.

Синьбай сжал кулаки под столом — не сразу даже понял, почему. Откуда это напряжение, эта тянущая боль под рёбрами.

— У Ян Гуаншэна тяжёлая форма астмы, — сказал он глухо. — Тогда он мог умереть. Как можно было всё это рассчитать?

— Пф! — Шуфэн встряхнул пепел, усмехнулся с раздражением. — Да жив он, не помер. И прекрасно себя чувствует. А тот человек теперь в коляске. Половина тела парализована, жизнь — под откос. А у этого — “просто аллергия”. И тот, кстати, ещё и извинился, между прочим. — Он прищурился, голос стал жёстким: — Не думай, будто они такие святые, эти Ян.

Он резко ткнул пальцем в стол, будто подчёркивал каждое слово.

— Именно после этого случая старик Ян поехал на север, скупать заводские земли. А это, между прочим, и есть начало всей твоей истории. И смерть твоего отца, прости, тоже на их совести. Всё завязано на них.

Он усмехнулся коротко, беззвучно:

— Мы с тобой оба пострадавшие от этой семейки.

Он затянулся, выдохнул дым:

— Якобы трогательная драма, да? “Они выживали вместе, держались друг за друга, отец и сын”. Тьфу. Пошли они, уроды.

Синьбай молчал. Дым окутывал лица, размывая очертания — будто они оба говорили из разных миров.

— Они всех используют, — тихо, но с леденящей ясностью произнёс Шуфэн. — Всех, кого можно. А кто мешает — тех устраняют. Им плевать. И старик Ян, и его сын, оба.

Он вдавил окурок в пепельницу с тихим шипением, словно ставил точку, потом наклонился вперёд, навис над столом.

Голос стал почти шёпотом, но в нём звенела сталь:

— Ян Гуаншэн устроил тот спектакль. Притворился больным. Старик сразу надавил на мою сестру — мол, время не то, пусть избавится от ребенка. А потом, когда “всё наладится”, родит ещё.

Шуфэн опустил взгляд, коротко рассмеялся, будто от усталости:

— Но во время процедуры случился сбой. И знаешь что? Я не верю, что это случайность. Ни за что!

Он ударил по столу так, что чашки дрогнули:

— Моя сестра столько для него сделала, и вот как он ей отплатил? Чёрт бы его побрал! Оба ребёнка — родные дети Ян Чжихина. Но для одного — всё, а для другого — ничего. Это, по-твоему, справедливо?!

Синьбай молча кивнул:

— …Угу.

— Знаешь, почему я тебе всё это рассказываю? — Линь Шуфэн заговорил тихо, но в голосе его уже слышалась та холодная уверенность, которая разъедает.

Синьбай подумал: потому что ты тоже меня используешь.

Вслух же выдал ровно:

— Потому что ты мне доверяешь.

Шуфэн усмехнулся, протянул руку и хлопнул его по плечу не по-отечески, а по-товарищески, будто утверждая членство в каком-то заговоре:

— Именно. Я делюсь с тобой тем, что держал при себе. Потому что ты в той же позиции, что и я. Мы с тобой способны понять друг друга. Я хочу, чтобы ты видел, насколько мерзок наш общий враг. И чтобы ты знал — он получит по заслугам.

— Спасибо за доверие, директор Линь, — ответил Синьбай.

— Угу. — Шуфэн убрал руку. — Ты говорил, Ян Гуаншэн снова зовёт тебя быть его ассистентом?

Ответ застал Синьбая врасплох:

— Да. Но я уже раскрыт. Что мне теперь делать?

Шуфэн только усмехнулся тоньше, губы сжались в лёгкой гримасе презрения:

— Не парься. У меня есть план. Ты говорил, он считает меня хуйней собачьей? Значит так, оставайся рядом с ним. Просто будь там. Это пока всё, что нужно.

Синьбай опустил глаза, в ладонях стакан чуть похолодел:

— Если уж продолжать, — тихо произнёс он, — мне нужно понимать, что ты конкретно собираешься делать, чтобы я мог подстроиться.

— Не нужно, — сказал Шуфэн спокойно, и в этом «не нужно» было больше приказа, чем совета. — Сяо Цзян, тебе достаточно знать одно: у них уже все трещит по швам. И если мы ничего не сделаем — мы предадим время.

«Мы».

Цзян Синьбай сразу понял: говоря «мы», Линь Шуфэн вовсе не имел в виду их двоих. Это «мы» касалось других — людей, способных назвать болезнь старика Яна «удачным моментом». Тех, кто не гнушается строить планы на чужом несчастье, кто думает не категориями морали, а выгоды. Людей из другого круга, у которых под кожей уже не кровь, а холодный расчёт.

Он быстро прикинул возможные варианты: что они собираются делать — обчистить Ян Гуаншэна, поделить наследство, обрушить компанию, сделать его банкротом? Вариантов было слишком много, но все они пахли одинаково — деньгами и властью.

Разложив всё по полочкам, Синьбай понял: в словах Линь Шуфэна много правды, но ещё больше приукрашивания. Факты, возможно, реальны, но поданы с нужным оттенком, в выгодном свете. Шуфэну ведь нужен мотив — идеологическая подпорка для его ненависти. И ещё — инструмент, который он сможет использовать. А кто лучше подойдёт, чем человек, чья семья когда-то пострадала от Янов?

И всё же одно предложение застряло в голове, как репей: «у Ян Гуаншэна нет сердца». Синьбай пытался отмахнуться, но не мог. Оно эхом возвращалось снова и снова, раздражая и одновременно тревожа.

Ведь в этом, как ни крути, что-то было. Не про связи на стороне и флирт — к чёрту эти мелочи. Но старик Ян умирает, а сын даже не появляется рядом? Ни визита, ни звонка. Даже вернувшись в Хайчэн, Гуаншэн не нашёл времени заглянуть.

Неужели он и вправду настолько холоден? Волчонок, выросший на равнодушии и одиночестве?

Цзян Синьбай открыл его страницу в соцсетях, пролистал вниз… Ни одной личной фотографии.

Тогда он зашёл в Baidu, вбил имя Ян Гуаншэна, нашёл снимок с какого-то мероприятия, увеличил и всмотрелся.

Ян Гуаншэн красивый. По крайней мере сейчас Синьбаю так казалось. Но дело было не в этом. А в ногтях — всегда чистых и ровных. В ухоженных волосах. В коже — мягкой, свежей, без единой шероховатости. В одежде — безупречно выверенной, стильной, дорогой. В каждом его движении ощущалось: он человек из другого слоя, другого уровня. И он это знал.

Холодность к близости. Шутка вместо откровенности. Всё в нём дозировано, но не по-настоящему тёплое. Это отчуждение — не маска. Оно часть его.

Одни им восхищаются. Другие ненавидят.

Если ты не вступаешь с ним в контакт — ненавидеть его очень легко. Но стоит оказаться ближе… и эта ненависть начинает размываться. Она становится неоднозначной, как и сам Гуаншэн. Как и весь мир вокруг него — весь из расплывчатых, скользких границ.

Полутон. Привкус. Тень.

Он не просто Ян Гуаншэн. Он — вопрос, на который не хочется знать ответ.

В словах Линь Шуфэна явно была своя выгода, но всё же Цзян Синьбай получил через них мимолётный, размытый взгляд на беспорядочное, со шрамами детство Гуаншэна.

Как же из такого ребёнка получился сегодняшний Ян Гуаншэн?

Многих он притягивал — и в то же время никто по-настоящему не хотел, чтобы он стал лучше. Можно сказать, большинство втайне желало ему падения. Даже те, кто вроде бы числился в друзьях.

Особенно если учесть эту странную примесь — когда холодная неприступность Ян Гуаншэна перемешивалась с какой-то унизительной, почти жалкой сексуальностью, которая вызывала у окружающих не сочувствие, а желание опустить.

Хотелось, чтобы его унизили. Чтобы он провалился. Чтобы стерлось это ощущение якобы лёгкой доступности, этой фальшивой доброжелательности. Если бы однажды он стал не дарителем, а игрушкой — Цзян Синьбай был уверен, многие бы только порадовались.

Он снова уменьшил фотографию до исходного формата. Какой-то безликий блогер с восторгом вцепился в руку Гуаншэна.

…Чёрт. Он этого заслуживает. Да он сам напрашивается.

Пусть отнимут у него и акции, и деньги. Пусть обнулят до самого дна.

Синьбай швырнул телефон и зажмурился.

Все боятся Ян Чжихина. Он сам — живой пример. История о том, как Синьбай изнасиловал Гуаншэна, тому подтверждение: формально пострадавший — Гуаншэн, а первое, что представил себе Синьбай, — как Ян Чжихин раздирает его на куски и выбрасывает в море.

Если бы не старик Ян Чжихин… что бы с Гуаншэном сделали остальные?

Ограбили бы? Или убили, без сожаления?

Для Линь Шуфэна главное — проследить, чтобы ни одна копейка не досталась Гуаншэну. Только тогда он сможет торговаться с остальными в корпорации. Болезнь старика Ян, даже если в начале кажется неопасной, всё равно ведёт к финалу. И если она ускорится… или кто-то решит, что старик уже не нужен…

Тогда единственная цель — сделать так, чтобы Гуаншэн умер раньше него. Только это удержит наследство в нужных руках.

Синьбай вдруг почувствовал скрип собственных зубов — он сжал челюсть так сильно, что всё затрещало. Кое-как расслабив мышцы, он перекатился на бок.

По телевизору уже говорили прямо: для тех, кто у власти, закон — не ограничение, а инструмент. Средство. Всё решает только деньги.

Но стоит ли ради них переходить границу? Стоит ли убивать? Такой случай поднял бы шум.

А тот известный топ-менеджер, что «внезапно» скончался пару лет назад — действительно просто переутомился? А тот наследник, что погиб в отъезде — разве случайность?

Не может быть…

Или может?

Не может же…

Он ворочался в постели, словно на горячей сковородке, пока не пришёл к единственно возможному выводу:

Пусть Ян Гуаншэн обнищает, но жить он должен.

Ночью Синьбай поднялся. Прошёл к раздвижной двери, за которой под потолком мерцал тусклый свет, и, приоткрыв её, увидел Ли Цзыханя — тот сидел на полу, в наушниках, бормотал что-то по-английски и ритмично постукивал карандашом по колену.

Заметив движение, Ли Цзыхан снял один наушник и обернулся:

— Что случилось, брат? Бессонница?

— Хотел спросить… — голос Синьбая звучал приглушённо. — Если мне придётся уехать в Дзянчэн, ты справишься сам?

— Пфф, конечно, — Ли Цзыхан сложил пальцы в «окей». — Езжай. Я думал, тебя просто прокатили, а если снова зовут — круто! Не упусти шанс.

— Угу. Ладно.

Синьбай уже собирался уйти, но Ли Цзыхан внезапно окликнул его:

— Эй, брат, подожди. Можно я теперь спрошу?

Синьбай остановился, обернулся. На лице Ли Цзыхана мелькнуло странное, двусмысленное выражение — будто тот поддразнивал его, но и сам не знал, до какой степени можно шутить.

— Мне кажется, ты в последнее время прям… светишься, — протянул он, хитро прищурившись. — Есть что рассказать?

— Что? Свечусь? — Синьбай машинально коснулся щеки. — Каждый день как минное поле, ты о чём вообще?

— Вот именно! — оживился Ли Цзыхан, аж заискрился. — Любовные страдания же всегда такие. Чем хуже — тем вернее!

— …Ты дурак, что ли, — устало сказал Синьбай.

Синьбай уже собирался лечь, но услышал позади лёгкий стук — дверь снова скользнула в сторону.

Ли Цзыхан, как тень, прислонился к косяку, скрестив руки на груди, и с ленивым любопытством наблюдал, как Синьбай скидывает тряпочные шлёпанцы и забирается обратно под одеяло.

— Эй, брат, — не унимался он, — ну чего ты как чужой? Расскажи хоть! Кто она, а? Кто смог тебя зацепить?

— Помнишь ту девчонку из универа, что за тобой бегала? И милая, и умная, и добрая… Я ради неё целый семестр ел твои «любовные обеды»! А ты — ноль эмоций. И ещё в старшей школе была…

— Что за чушь, — Синьбай не выдержал и приподнялся на локтях, глядя исподлобья. — Тогда я подрабатывал и не успевал тебе готовить. Она просто хотела подзаработать и заодно прикрывала меня. Я ей платил. Двадцать юаней за ланч. В конце семестра мы рассчитались. Так что не выдумывай.

Ли Цзыхан замер.

Бенто с креветками и курицей, о котором он столько лет вспоминал с ностальгией, оказался всего лишь подённой сделкой за двадцатку.

Романтика рухнула.

Он утратил всякий интерес к бесчувственному «железобетону», молча втянул голову в плечи и закрыл дверь.

…На пару секунд.

Потом снова открыл — уже с другим лицом. Любопытство исчезло, на его месте мелькнула почти тревога.

— Брат, — сказал он, тихо, но серьёзно, — я правда не представляю, существует ли вообще на этой планете такой инопланетянин, который смог бы растопить твою криптонскую башку.

Синьбай перевернулся на спину. Голос устал, но мягкий, почти с улыбкой:

— Ли Цзыхань… Иногда мне хочется быть с тобой хоть чуть-чуть добрее. Так что береги себя, ладно?

— Тьфу, — коротко фыркнул Ли Цзыхан и снова захлопнул дверь.

Комната погрузилась в тишину. Синьбай потянулся к телефону, нащупал экран и, не раздумывая, набрал сообщение Гуаншэну:

— Ты нашёл себе ассистента?

Экран мигнул, сообщение ушло.

Ответ пришёл почти сразу:

— Есть один, стажёр. А что это ты вдруг?

Синьбай посмотрел на короткую фразу и ответил:

— А я ещё могу вернуться?

— А? Почему? — написал Гуаншэн. — Ты же сам говорил, что со мной у тебя нет будущего.

Почему?

И как это объяснишь?

Что у Линь Шуфэна заговор? Гуаншэн и так знал, сам его раскрыл.

Что старик Ян болен? Гуаншэн тоже знал. И ему было всё равно.

Истина заключалась в другом: Синьбай просто сам себе перекрыл воздух. Сам вырезал из своей жизни всё, что имело смысл. Но как это теперь объяснишь? Скажешь прямо: «Я просто трусливый евнух»? Смешно даже представить.

Он пролистал вверх, к старым сообщениям Гуаншэна. Те были приторные, словно залитые искусственным сиропом, липко-сладкие до отвращения. И всё же Синьбай усмехнулся, вдохнул и написал:

— Скучаю.

Как только отправил, лицо мгновенно вспыхнуло жаром. Фу, мерзость. Но цель важнее средств.

Ответ пришёл почти сразу — эмодзи с ухмылкой, а следом короткое сообщение:

— Приятно слышать. Когда приедешь? Я встречу.

Синьбай чуть помедлил, потом набрал:

— Как закончу с делами. Постараюсь побыстрее.

…

И вот, спустя несколько дней, Синьбай с чемоданом стоял в зале прилётов аэропорта Дзянчэна. Воздух был тёплый, влажный, пропитанный выхлопами кондиционеров и запахом кофе.

— Цзян Синьбай? Здесь!

Окликнул его не знакомый красивый парень. Рядом стояла девушка — миниатюрная, в светлом платье, и сияла так искренне, будто встречала старого друга.

Между ними стоял Гуаншэн.

Он обнял его, как ни в чём не бывало:

— Хаха! Сколько лет, сколько зим!

…

Ян Гуаншэн, — подумал Синьбай. — Подавись ты уже.

http://bllate.org/book/14475/1280702