Готовый перевод The Heartless Path / Бессердечный [❤️] [✅]: Глава 35. Разрушение Пути Бессердечия

Пока они перебросились всего парой фраз, Жун Чжао уже извлёк новую книгу и, удобно устроившись, раскрыл её прямо на коленях.

На потёртой обложке чернели четыре простых и в то же время надменных иероглифа: «Те годы, когда я вновь постиг Путь».

Фан Цзюхэ прищурился на подпись внизу страницы — имя показалось ему смутно знакомым.

…Ши Ванцю.

Кажется, он знал это имя.

Фан Цзюхэ задумался. Потом — ещё раз. И, наконец, выудил из самых пыльных закоулков памяти забытый фрагмент:

— Это он?

Жун Чжао поднял голову:

— Кто?

— Лгун с Пути Обмана, — пояснил Фан Цзюхэ, лениво поворачивая ладонь. — Их обычно зовут «всесторонние странники». Они всё по чуть-чуть умеют: обман, магия, иллюзии, пророчества — и всё это вперемешку. Особенно любят путать людей: что правда, что ложь — никогда не скажешь. Если вдруг повстречаешь его лично — держись подальше.

Жун Чжао выдохнул «О», перевернул обложку обратно, глянул на подпись:

— Значит, книга поддельная?

— Не обязательно, — покачал головой Фан Цзюхэ. Он сосредоточил каплю своей бессмертной энергии в кончике пальца и провёл по подписи. Та чуть засветилась, проявив почти невидимую печать. — Эту книгу он действительно написал уже после того, как стал падшим бессмертным. Говорят, когда-то Ши Ванцю так разозлил одного верховного даосского владыку своими уловками, что тот не только лишил его всей духовной силы, но и вжёг под его ключицей печать безмолвия — запрет молвить слово истины. А затем заточил на сто лет. Их история долгая и запутанная. Постороннему в ней не разобраться.

Жун Чжао слушал, затаив дыхание, и тут же спросил:

— А потом?

— Потом? — усмехнулся Фан Цзюхэ. — Говорят, он прошёл Путь бессердечия и тем самым вновь обрёл силу Бессмертного владыки. Но по какой-то причине так и не снял печать с ключицы. После этого о нём больше ничего не было слышно. Как будто исчез. Говорят, он пропал вместе с тем самым владыкой.

Он коротко рассмеялся, посмотрел на собеседника с прищуром:

— Что, ты и вправду любишь слушать сплетни из Божественного Неба?

Жун Чжао кивнул.

— Тогда приходи в следующий раз. Шань Инь постоянно приносит мне такие байки со всех концов Области Небесного Моря. Если интересно — будем слушать вместе. Вот, к примеру, пару лет назад один Бессмертный владыка…

****

К вечеру Мин Чэнь вернулся домой: усталый, весь в пыли, с сапогами, обросшими комьями грязи, и полным лукошком грибов за спиной. В одной руке он держал живого фазана с пышным, ярким хвостом. Не дожидаясь, пока обувь подсохнет, он сразу свернул во двор Фан Цзюхэ — интуиция подсказывала: за день Жун Чжао наверняка успел сотворить что-нибудь… особенное.

Вслед за ним почти вприпрыжку вбежал Шань Инь, прижимая к груди охапку свежих трав и горных корешков, источающих тёплый, сладковатый запах лекарственных соков.

Они с шумом ворвались во дворик, словно возвращались не с гор, а с важного похода.

Тем временем Жун Чжао, улучив как раз самый захватывающий момент в рассказе, сидел, чуть наклонившись вперёд, внимательно вслушиваясь в слова. Его длинная коса, небрежно перекинутая через плечо, свисала на стол, и Фан Цзюхэ уже несколько раз лениво перебрал её пальцами — без всякой задней мысли, так, словно листал страницы какой-нибудь неспешной книги.

— Вернулись? — Фан Цзюхэ поднял глаза, улыбнулся и отпустил из пальцев кончик косы. — На сегодня хватит, остальное расскажу завтра.

— Нет, подожди, — Жун Чжао не собирался сдаваться. — Что было дальше? После того, как он исчез в горах?

Шань Инь, вспыхнув любопытством, тут же подалась вперёд:

— Что? О чём речь? Опять эти небылицы про волшебные горы?

Мин Чэнь: …?

Он лишь молча вздохнул, оставив их с байками наедине, и направился на кухню. Кто-то же должен заняться ужином.

Меню было заранее определено: курица с грибами — любимое блюдо Жун Чжао.

Фазана он поймал живьём не ради забавы. Мин Чэнь вынул из лукошка по одному грибному образцу, скормил птице всё до последнего кусочка — и стал ждать. Прошла примерно одна благовонная свеча, а фазан всё ещё бодро хлопал крыльями и даже попытался улизнуть со двора. Значит, никакого яда.

Можно готовить.

Огонь, зажжённый с помощью бессмертной энергии, разгорался куда жарче обычного пламени — в таком и вода закипает почти сразу.

Скоро по дому поплыл аромат: густой, тёплый, наваристый. В золотом бульоне медленно томилось мясо фазана, а ломтики грибов то всплывали, то исчезали в глубине, насыщая отвар мягким, сладковато-лесным духом. Всё — от запаха до консистенции — обещало настоящий горный деликатес.

Мин Чэнь пригубил бульон прямо с ложки — вкус был в порядке. Он облегчённо выдохнул, вытер руки и, не спеша, вернулся во двор.

Там его встретила живая картина: трое уже были в полном разгаре разговора.

Шань Инь размахивал руками, увлечённо рассказывая очередную историю — с таким жаром, будто сам только что спасался от демонов на вершине ледяных скал. Фан Цзюхэ слушал вполуха, лениво, глядя поверх его плеча куда-то в расфокусированное пространство, но уголки губ выдавали — ему всё же было забавно. А Жун Чжао сидел, подперев щёку ладонью, и ловил каждое слово, будто боялся, что отведёшь взгляд — и всё исчезнет.

Никто даже не заметил, что он вернулся.

Мин Чэнь остановился на пороге, словно его сдержал невидимый барьер.

Бессмертный владыка Мин Чэнь вдруг испытал странное, почти детское чувство — будто его не взяли в игру. Или, точнее, будто круг уже замкнулся… без него.

Он негромко откашлялся.

Жун Чжао сразу вскинул голову. Глаза метнулись по сторонам, потом — на Шань Иня, от руки которого он тут же отстранился с чуть резким движением. В пару шагов он оказался рядом и, озабоченно понизив голос, спросил:

— Ты не заболел?

Он ещё помнил: смертные — как фарфоровые статуэтки, одно неверное дуновение ветра — и всё.

— Нет, — Мин Чэнь едва усмехнулся и аккуратно пригладил непослушный локон у него на лбу. Голос его стал мягче, почти домашний: — Курица с грибами готова. Одна птица на двоих — многовато. Может, позовём их поужинать вместе?

Он кивнул в сторону Фан Цзюхэ и Шань Иня.

Жун Чжао замер. Брови его слегка сдвинулись. Он бросил быстрый взгляд на Шань Иня — друг. Потом на Фан Цзюхэ — тоже друг. Но складка между бровей не разгладилась.

Он не хотел. Не хотел делить ни ужин, ни Мин Чэня.

Мин Чэнь всё понял без слов. Мягко коснулся его запястья и негромко сказал:

— Ладно. Не хочешь — не надо. Пойдём. Пока всё не остыло.

Ничего страшного, если он не любит делиться. Некоторые зверята тоже охраняют свою еду — и что с того? На кухне всё равно остались две лишние миски супа. Позже можно будет незаметно передать их Шань Иню и Фан Цзюхэ.

Но тут Жун Чжао резко схватил его за рукав.

— …Нельзя.

Потому что Достопочтенный Жун вдруг с болезненной ясностью осознал: Мэн Чжифань — всего лишь смертный. А если из-за какого-то ужина они поссорятся с Фан Цзюхэ и Шань Инем, последствия окажутся куда серьёзнее, чем недоеденный фазан.

Он сам сейчас слаб. Забрать силой — невозможно. А если Фан Цзюхэ, к примеру, рассердится и уедет, прихватив с собой камни, которыми они расплачивались, кто тогда будет поддерживать дом? Смертному и дня не продержаться на голодный желудок.

Жун Чжао нахмурился ещё сильнее, брови сдвинулись в одну линию. Но сквозь напряжённые губы всё-таки выдавил:

— Вместе едим.

Мин Чэнь слегка опешил. Ещё секунду назад взгляд у Жун Чжао был мрачнее шторма над Северным морем — и вдруг такое великодушие. Он не стал переспрашивать, просто тихо кивнул и повернулся к остальным:

— Тогда оставайтесь к столу.

В итоге ужинали вчетвером. Маленький фазан с грибами неожиданно стал блюдом дипломатического значения.

Когда все расселись, Фан Цзюхэ окинул взглядом свою миску — и с таким выражением поднял бровь, будто она вот-вот собиралась вознестись в Божественное Небо.

— Ты… — начал он, но вовремя прикусил язык. Впрочем, взгляд сказал всё за него.

— Я? — невозмутимо отозвался Мин Чэнь.

— Тебе не кажется, что с этими четырьмя мисками… что-то не так?

Шань Инь тут же с жаром закивал — так энергично, что чуть шею не свернул.

— А что с ними не так? — Мин Чэнь безмятежно улыбнулся. — Белый фарфор, одинаковый узор, ложки в комплекте.

Он даже не успел договорить, как Жун Чжао, не торопясь, выудил из своей миски — которая скорее напоминала таз — сочное куриное бедро. Бульон в чаше мерцал золотистой пленкой, тёплый аромат плавно окутал стол.

Шань Инь молча опустил взгляд в свою посуду — та по объёму едва превышала рюмку. Внутри дрейфовали две полупрозрачные дольки гриба, одна из которых уже прилипла к стенке и отказывалась возвращаться.

Он медленно поднял глаза и молча уставился на Мин Чэня с выражением глубокой, почти личной обиды.

— Всего лишь попробовать, — не дрогнув ни на йоту, отозвался Мин Чэнь. Голос его был спокоен, как гладь Облачного моря. — Ты ведь не нуждаешься в пище.

— Ты слышал это, Фан Цзюхэ?! Ты это слышал?! — Шань Инь почти завопил, резко дёрнув товарища за рукав. — Я весь день таскался с ним по склонам Бессмертной горы! Ноги — как из ваты, в голове — сплошной туман, ци на нуле… я едва не умер, пока собирал эти идиотские грибы! И всё, что мне досталось, — это полглотка бульона и два дохлых лепестка?!

— Ага, ага… — рассеянно отмахнулся Фан Цзюхэ, не особенно вникая. — Мэн Чжифань, ну-ка, сам посмотри.

Стоило Шаню Иню вывалить весь свой поток жалоб — со страданием, трагическим пафосом и мольбой о справедливости — как он тут же, без перехода, повернулся к Мин Чэню и с сияющей, почти просветлённой улыбкой изрёк:

— Я страдал, трудился, рисковал жизнью… Короче, я заслужил твою порцию.

— Мою? — переспросил Мин Чэнь, чуть приподняв бровь. Он заглянул в собственную миску, выудил оттуда куриный хвост и голову — нелепую композицию, напоминавшую про бренность бытия. — Ты уверен, что хочешь мою?

Шань Инь: …?

Фан Цзюхэ не выдержал и расхохотался. Затем с лёгким азартом залез в свою миску, выловил оттуда два аппетитных крылышка и, не раздумывая, переложил одно Шаню Иню:

— На, не ной.

Шань Инь был глубоко тронут:

— Фан Цзюхэ…

Он не успел договорить.

С противоположного конца стола послышался лёгкий звон — Жун Чжао, молча, аккуратно переложил из своей миски в миску Мин Чэня окорочок.

— Ешь побольше, — негромко сказал он.

Шань Инь застыл на месте.

Он перевёл взгляд с Фан Цзюхэ на своё крылышко… и вдруг слегка прищурился, растерянно.

Когда-то раньше они с Фан Цзюхэ не раз делили еду — и это казалось совершенно естественным, само собой разумеющимся. Но теперь, глядя, как Жун Чжао молча передаёт куриное мясо Мин Чэню… его собственное крылышко почему-то стало напоминать не угощение, а остаток.

Фан Цзюхэ тоже ненадолго умолк. Взгляд его чуть потемнел, словно в отражении скользнула ненужная мысль.

Но в следующую секунду он вновь обрёл свою обычную лёгкость:

— Что, не по вкусу? Тогда верни моё мясо назад.

Шань Инь встрепенулся, отмахнулся от глупых размышлений и, заслонив миску обеими руками, гордо возразил:

— С чего бы это “твоё”? Раз в моей миске — значит, уже моё.

И прежде чем кто-то успел ответить, он с нескрываемым упорством сгрыз крылышко подчистую, не оставив и намёка на косточку.

Фан Цзюхэ наблюдал за ним молча. Смотрел, как тот жует с полной самоотдачей, и вдруг опустил глаза. Что-то лёгкое и неуловимое скользнуло внутри — будто вкус к еде немного… притупился.

Он чуть подвинул свою миску вперёд:

— Хочешь ещё?

— Я просто попробовать… — пробурчал Шань Инь, но второе крылышко взял, не колеблясь. — Это ты доедай.

— Угу, — коротко кивнул Фан Цзюхэ.

Мин Чэнь всё это время молча следил за происходящим. Он ничего не сказал — лишь едва заметно вздохнул.

Жун Чжао, не вполне понимая, что именно тут произошло, но уловив странное напряжение, тихо потянул Мин Чэня за рукав под столом, будто торопя:

— Ешь уже.

— Хорошо, хорошо.

⸻

После ужина Жун Чжао отправился к горячему источнику — хорошенько отмок, расслабился, погрузился в пар. Вернувшись в комнату, он тут же юркнул в постель — тёплый, румяный, с ленивой небрежностью в каждом движении.

Мин Чэнь к тому моменту уже переоделся в ночное, устроился у изголовья и неспешно листал ту самую книгу, что Жун Чжао купил днём: «Те годы, когда я вновь постиг Путь».

Жун Чжао незаметно придвинулся ближе.

От тела смертного шёл едва уловимый холодок, пробирающий сквозь тонкую шелковую ткань. Свежо, даже щекотно. Он сперва подогрел одно плечо, потом — другое, с явным удовольствием зарываясь в тепло. Мин Чэнь терпел, сколько мог, но когда почувствовал, что от него уже жарит, как от печки, не выдержал — накрыл Жун Чжао с головой одеялом, свернув, словно сушёный рулет.

Жун Чжао: — ?

— Я уже мылся, — с лёгким укором сказал Мин Чэнь, лёг рядом и, не отрываясь от книги, склонился, коснувшись губами его щеки. Затем, слегка повернув голову, потряс том в руке. — Так что… Достопочтенный снова намерен постигать Путь?

Жун Чжао в молчании вытащил книгу у него из рук, сунул под подушку и, не глядя, буркнул:

— Вопросы о культивации тебя не касаются.

— Почему?

— Ты смертный. Это не твоё дело, — раздражение в голосе Жун Чжао было острым, почти обиженным. — Или ты думаешь, моя сила настолько жалка, что я в любой момент могу погибнуть? Что ты уже приглядел себе нового Бессмертного владыку?

— Я просто…

— Не позволено! — резко оборвал Жун Чжао, сев на постели и глядя сверху с горькой решимостью. — Я… я обязательно вновь постигну Путь. Стану сильнейшим в Области Небесного Моря. Никто не посмеет тебя тронуть. Как и тогда, в мире смертных…

ммф.

Он не договорил — Мин Чэнь мягко, но уверенно обхватил его запястье и потянул ближе.

Достопочтенный Жун сорвался с места и снова рухнул в постель — и в ту же секунду оказался прижат, словно упавшая звезда, поглощённая тенями. А затем — поцелуй. Глубокий, настойчивый, но лишённый желания. Он был мягким и тёплым, как весенний дождь, который омывает ещё не раскрывшиеся почки, готовые к жизни.

— Жун Чжао… — шептал Мин Чэнь, едва касаясь его шеи. Подушечка пальца скользнула по кадыку, нежно поглаживая бледную кожу, оставляя за собой едва заметный румянец. Его глаза светились мягким, почти прозрачным светом, в котором пряталась невыразимая нежность.

— Тебе не нужно… так.

Жун Чжао ничего не ответил. Он просто обвил его руками, крепко, почти судорожно, и сам потянулся к губам в ответ. В его чёрных глазах, обычно холодных и отрешённых, теперь стояла сбивчивая, прозрачная влажность — в них покоилась вся фигура Мин Чэня, словно в зеркальной глади пруда, чистой и безмятежной.

Что-то внутри него сдвинулось. Будто в самой глубине души, в тёмной воде, медленно прорастал тонкий стебель. Он тянулся вверх, обвивая отражение, пуская нежные побеги, на которых один за другим распускались крошечные белые цветы.

— Мэн Чжифань… — голос его дрогнул, едва слышный. — Я обязательно стану сильным снова.

— Я хочу быть с тобой… во всех жизнях.

— Даосским супругом. Навсегда.

Мин Чэнь замер — на одно бесконечно долгое дыхание.

В его взгляде всплыла неуловимая, сложная эмоция — как последняя, недопетая строчка из песни. Он сплёл пальцы с пальцами Жун Чжао, сжал их — и не отпуская, медленно наклонился. Второй поцелуй был тише, глубже, полнее: в нём звучало согласие, молчаливое и неизбежное.

И именно в этот миг он ощутил: великая, тяжёлая карма, что связывала их во множестве судеб, рассыпалась, как пепел на ветру. Осталась только тончайшая нить — лёгкая, почти незаметная… привязанность.

Путь Бессердечия…

…в сердце Жун Чжао окончательно разрушился.

http://bllate.org/book/14467/1280025