Готовый перевод Will the Pretty Little Blind Guy Also Be Cannon Fodder / Красивый слепыш тоже должен быть пушечным мясом? [❤️] [✅]: Глава 15. Он всегда думал, что Е Мань его ненавидит

Файл с видеозаписью с камер наблюдения загрузили на компьютер Чи Яня. Чи Цзюэ обошёл стол, встал у него за спиной и вместе с братом стал смотреть запись.

На экране — Е Мань, оставшийся в комнате после его ухода. Он выглядел напряжённым, взвинченным. Ни следа от той дерзости и капризной бравады, с которой командовал, пока рядом был Чи Цзюэ.

Когда они были вместе, Е Мань вёл себя по привычной схеме: жаловался — то голоден, то пить хочется, — бросал команды, гонял его туда-сюда. Чи Цзюэ, зная его вкусы, перед уходом специально подставил под нос всё, что тот любит: десерты, напитки — надеясь, что тот хотя бы посидит спокойно и что-нибудь съест.

Может, даже поворчит себе под нос, попроклинает его вволю, а потом придумает, как на следующей встрече с отцом и братом состроить ангельскую моську и выставить Чи Цзюэ бессердечным извергом.

Со временем Чи Цзюэ почти научился предугадывать каждое движение Е Маня. Мог в голове разыграть его реплики, услышать интонации, представить жесты — всё до мелочей.

«Братик Чи Цзюэ бросил меня одного… Наверное, я плохо себя вёл, и он рассердился… Он же не мог просто так уйти, да? Ууу, я такой бедный и несчастный…»

Чи Цзюэ еле заметно усмехнулся. Не зло, а с беспомощной, усталой усмешкой.

Он даже представлял, как тот будет разыгрывать своё «несчастье»: с виду — будто защищает Чи Цзюэ, а на деле — каждое слово с намёком, с подтекстом, тонко подводя слушателя к выводу, что брат его совсем забросил.

Разумеется, ни полслова о том, что Чи Цзюэ заранее предупредил, что отлучится ненадолго, и сам Е Мань, с показной заботливостью, заявил, что справится один.

Когда это случилось впервые — когда Чи Цзюэ увидел, как ловко тот переворачивает всё с ног на голову, — он был в ярости. Но сдержался. Просто смотрел на спектакль — холодно, молча, с проницательным взглядом.

Тогда Е Мань только вернулся домой и ещё не успел разобраться, с кем имеет дело. Он не понимал, что в семье Чи нет наивных дураков, которых можно обвести вокруг пальца двумя сладкими фразами.

Да, Чи Цзюэ был «не тем самым» сыном. Но он вырос у всех на глазах. Его характер знали. И прекрасно понимали: в такие дешёвые, мелочные игры он бы не стал играть.

Когда Е Мань устраивал очередную сцену и «случайно» бросал тень на Чи Цзюэ, семья спокойно отыгрывала по заданному сценарию. Пожурят, попросят Чи Цзюэ извиниться — для приличия, из сочувствия, в память о том, что Е Мань рос в чужом доме. Но на деле… никто ему не верил.

Даже прислуга поглядывала с кривыми усмешками. Слишком уж всё было топорно, слишком натужно.

А сам Е Мань? Похоже, и правда не замечал, как к нему относятся.

Он не видел, что настоящую теплоту, заботу, искреннее участие Чи проявляли только к Чи Цзюэ. А с ним — вежливы, внимательны, да, но не больше, чем с гостем. Он же вообразил, будто его любят.

Вооружившись статусом «наследника», стоило взрослым выйти — тут же начинал отдавать команды Чи Цзюэ. А тот, чаще всего, шёл ему навстречу. Но не всегда.

И вот тогда начиналось.

Е Мань злился. Подходил вплотную, шептал ядовито, чтобы никто не услышал: мол, ты вор, ты украл чужую жизнь. А стоило Чи Цзюэ поднять взгляд — злой, тяжёлый, — как тот резко вздыхал, спотыкался и с криком валился на пол. Будто Чи Цзюэ его толкнул.

Играл — мастерски.

Вот только толку — ноль. Ни одна служанка не верила, будто Чи Цзюэ мог ударить. Хоть театр открывай — всё впустую.

Никто не шевелился. Если сам Чи Цзюэ не приказывал — даже пальцем не пошевелят, чтобы его поднять.

А он и не приказывал. Просто стоял. Ждал, пока до Е Маня дойдёт: номер не прошёл. И тот, приниженно, без выбора, сам встанет с пола. А заодно, чтоб не потерять лицо, пролепечет сквозь слёзы:

— Это не вина брата Чи Цзюэ… Я сам не удержался…

Е Мань, впрочем, не был дураком. Он понимал: такие слова надо произносить только при Чи Цзюэ и обязательно с глазу на глаз.

Но даже так — Чи Цзюэ ни разу не пожаловался родителям или брату. Сам справлялся. И без того отношения между ними были завязаны в такой узел, что Цинь Фанжуй уже чувствовала себя настолько неуютно в доме, что предпочитала не возвращаться по нескольку дней.

Зачем добавлять семье ещё одну головную боль?

Перелом наступил одной ночью.

Днём всё шло по привычному сценарию: пока взрослых не было рядом, Е Мань снова выместил раздражение на Чи Цзюэ. А когда остальные вернулись — мигом превратился в «бедную жертву». Как обычно — безуспешно. Жалость не сработала. Никто не купился. Пришлось со злостью свернуться в углу и выжидать.

Чи Цзюэ понял: так больше нельзя. Вечером, ни предупреждая, ни спрашивая, он просто направился в комнату Е Маня.

Он уже всё сказал. По-хорошему, спокойно, терпеливо. Бесполезно. Если тот не понимает слов, остаётся только один путь — заставить понять. Не объяснять — давить.

Тут, как он считал, всё просто: типичный трусливый хищник. Громкий, пока не наткнётся на настоящую силу. Боится власти, подчиняется давлению. Уважает грубость.

В таких случаях всегда одно лекарство: жёсткость. Даже в других семьях с «внебрачными» детьми, если они начинали бузить, обращались к проверенному методу — давили авторитетом. Пусть и без любви, но зато с контролем.

И пусть Е Мань был законным наследником — по повадкам он ничем не отличался от типичных «проблемных отпрысков».

Но когда Чи Цзюэ открыл дверь, он увидел совсем не то, к чему готовился.

На полу, на коленях, в одной лишь тёмно-синей шёлковой пижаме сидел Е Мань. Беззащитный, босой, склонившийся к ковру, он на ощупь собирал что-то рассыпавшееся.

Рядом валялся пустой пластиковый пакет. Из него высыпались йод, ватные палочки, мази от ушибов — всё разбросано, как после драки.

Флакон с йодом укатился к самому краю кровати, крышка откручена, тёмная жидкость стекала по покрывалу и капала на ковёр.

И первое, что бросилось в глаза Чи Цзюэ, — распухшее, в синяках колено Е Маня.

Он застыл. В голове эхом ударили дневные слова того.

Он-то был уверен — опять валяет дурака. Ну конечно. Те же сцены: жалобы, слёзы, нытьё про боль в ноге. Всё по кругу.

Уже тогда раздражение подступало — он и думал: зайти вечером, когда никто не видит, да отчитать как следует.

Но колено оказалось по-настоящему травмировано.

И что же он ему тогда сказал?

«Хватит ломать комедию. Все видели, как ты сам навернулся».

Е Мань тогда с тёмным, упрямым лицом смахнул слёзы и сам поднялся на ноги. После этого — ни слова. Ни жалоб, ни вскользь брошенных фраз. Ни одного мускула не дёрнулось, будто никакого падения и не было.

Чи Цзюэ гадал, как у него это выходит — выглядеть так, будто рухнул с лестницы, и не иметь ни единой царапины.

Навык, отточенный годами? Или… всерьёз начал калечить себя? Ради чего? Эффект? Сочувствие?

Он не отрывал взгляда от его ноги.

У Е Маня кожа была белая, почти прозрачная — и потому синяки проступали особенно зловеще.

А ведь он весь день бегал на этом распухшем, налившемся кровью колене — как ни в чём не бывало.

Чи Цзюэ побледнел. В тот момент он выглядел так, что даже его брат, сам ледяной демон Чи Янь, показался бы рядом душкой.

Стоило двери чуть скрипнуть — Е Мань дёрнулся, будто пойманный с поличным.

Попытался заслонить собой то, что натворил, закрыть беспорядок — но быстро понял: не спрячешь.

И тогда моментально пошёл в атаку. Жалобная мина, руки к лицу, уже готовился нависнуть на Чи Цзюэ:

— Только что Чи Цзюэ-ге ворвался сюда, наорал на меня, всё сам перевернул… Я ни при чём, правда…

Ни слова про колено. Ни намёка использовать травму, чтобы свалить вину.

Весь пыл ушёл в то, чтобы обвинить Чи Цзюэ хотя бы в этом — в беспорядке.

Голос Чи Цзюэ прозвучал низко, глухо, как стук по пустому ящику:

— Е Мань. Это я.

Тот замолчал на полуслове — врезался в стену.

Когда Чи Цзюэ подошёл ближе, Е Мань подумал: вот теперь всё и начнётся. Видимо, крышу ему окончательно снесло. Сейчас, пока никто не видит, он его и проучит.

Воспитательная беседа в закрытом формате.

Ну а что — он бы и сам так сделал. И подколоть любит, и на страдальца особо не тянет. Зато голова варит.

Если противник слаб — можно и по голове влезть. А если силён — так сразу в подлизы. Быстро. Без гордости.

Простая арифметика: кулак, даже чужой, бьёт больно, а достоинство… да кому оно надо.

Он уже почти приготовился к спектаклю — глаза в слезах, вопль на подходе. Чуть что — и кричать, как резаный.

Только вот вместо удара Чи Цзюэ вдруг присел рядом, поднял с пола бутылочку и, с едва заметной заминкой в голосе, спросил:

— С какого лекарства начнём?

Е Мань сдулся, как воздушный шарик.

Всё, что копилось — жалость к себе, трагизм, слёзы, обида — в одно мгновение испарилось.

А… так он не драться пришёл?

Такой настрой, такая боевая готовность — и всё в холостую. Финальная атака осталась невостребованной. Неловко как-то.

Он не ответил сразу.

Чи Цзюэ спокойно переспросил.

Е Мань, сникший, как нашкодивший школьник, пробормотал:

— Ковёр испачкал… и одеяло… Одеяло тоже грязное стало…

Чи Цзюэ отозвался так, будто речь шла о пустяке:

— Потом тётя Чжоу всё в стирку унесёт. Принесут тебе новый комплект. Или этот вообще выкинуть…

Он оборвал себя на полуслове.

И только сейчас понял: он что, всерьёз считает, что испачканная комната — это важнее, чем травма?

***

На экране наблюдения.

Те самые пирожные, которые Е Мань оберегал, как последний золотой запас, вдруг утратили всякую ценность. Он даже не взглянул в их сторону.

С тех пор как Чи Цзюэ покинул комнату, он не притронулся ни к одному кусочку. Весь он — с головы до пят — дышал тусклой, выцветшей безысходностью.

Чи Цзюэ смотрел — и в груди что-то глухо сжалось.

Он стоял, мучительно колеблясь, а тем временем Е Мань, наконец, решился. Осторожно взял трость, выглянул за дверь, как мышонок, и шагнул в коридор.

У двери дежурил охранник, поставленный Чи Янем, но, как назло, именно в этот момент что-то отвлекло его внимание.

И он не заметил, как Е Мань неслышно увязался следом за Чи Цзюэ.

Чи Цзюэ шёл быстро, размашистым шагом. Е Мань не поспевал. Вскоре на экране остался только он один.

Юноша растерянно огляделся, как будто мир вокруг вдруг стал чужим. Потом лицо его исказила беззащитная, детская обида. Он опустился на пол, обнял колени.

Плакал ли он? Было не разобрать.

Через мгновение он всё же поднялся — медленно, ощупью пошёл туда, куда ушёл Чи Цзюэ.

Что было дальше — им уже известно.

Е Мань искал Чи Цзюэ. Но ошибся дверью. И человеком.

Чи Янь продолжал смотреть на экран. Взгляд — холодный и ясный, как ледяная вода, под которой — чёрные омуты.

Чи Цзюэ сжал кулак.

— Прости, брат. Это моя вина.

— Я не знал… — Его голос дрогнул, стал каким-то неуверенным, почти растерянным. Будто человек, который внезапно решил прижать к себе уличного котёнка — и сам не понял, зачем. — Я не знал, что Сяо Мань…

— Я всегда думал, что он… что он меня терпеть не может, — выговорил Чи Цзюэ и опустил голову, так низко, будто хотел исчезнуть.

http://bllate.org/book/14464/1279748