Готовый перевод Butterfly Ashes / Клетка для бабочки [❤️][✅]: Глава 12. Цзи тун

Я театрально вскрикнул, изображая испуг, и резко оттолкнул Куньдяня. Но тот вовсе не собирался сдаваться — с разбега вновь опрокинул меня, тяжёлое тело навалилось сверху, он тыкался мордой в грудь, в живот, лапами цеплялся за одежду.

Я сбивчиво дышал, пытаясь его оттолкнуть, и краем глаза смотрел на стол. Ещё минуту назад я был просто наблюдателем в этом театре чужих страстей, а теперь — главный актёр.

Бо Ичуань наблюдал. Бо Сючэнь тоже.

И, разумеется, Бо Лунчан.

Он с удивлением уставился на меня и наконец крикнул:

— Куньдянь!

Тот нехотя отступил, но продолжал виться вокруг моих ног, поскуливая и звеня золотым колокольчиком на шее, каким-то солнечным, беззаботным звоном.

Он узнал меня. Животные всегда чувствуют больше, чем люди. И хорошо ещё, что он не умеет говорить — иначе моё прикрытие рухнуло бы. Я отчётливо ощутил взгляд Бо Лунчана: прямой, тяжёлый, спокойный настолько, что от него становилось только тревожнее.

Бо Сючэнь, лениво щёлкая орешки, усмехнулся:

— Дядя Мин, что с Куньдянем? Его не кормят? Почему он вдруг бросается на людей?

Мин-шу, главный управляющий дома Бо, сразу ответил:

— Кормлен. Только что.

Куньдянь ведь не простой зверь; его подарила королевская семья Борнео, он символ удачи, и никто в здравом уме не станет обижать его или оставлять голодным — из инстинкта самосохранения, если не из уважения.

Я поднялся, застёгивая рубашку, уже собирался тихо отойти, вернуться в роль безмолвной тени, как вдруг Бо Лунчан поманил меня — спокойно, но так, что сопротивляться не приходило в голову:

— Ты. Подойди.

Я опустил голову и подошёл к нему.

Он спросил:

— Новый? Как зовут?

— А-Ши, — ответил я, бросив на Бо Сючэня взгляд, будто испуганный.

Бо Лунчан смотрел на меня с полуулыбкой, перебирая в пальцах чётки из агарового дерева. Взгляд из-за очков скользнул по моему лицу, по телу, задержался на секунду и перелетел через стол:

— Четвёртый, ты посмотри на него — не правда ли, из него бы вышел отличный Цзи тун¹?

Я вздрогнул. Что-то странное и неприятное шевельнулось внутри.

Цзи тун.

Опять — Цзи тун.

Больше десяти лет назад я уже был Цзи Туном.

Цзи тун — это, по сути, тот самый «си», духоносец, шаман. Так называют медиумов в архаичной религии Борнео, точнее — в её местной версии. Сегодня в Борнео официально исповедуют сплав тхеравадинского буддизма и коренных культов, так что фигура Цзи туна, этого «посланника богов», до сих пор жива.

Для местных — быть Цзи туном всё равно что на южно-китайском побережье сыграть Ма祖² во время храмового праздника: тебя видят все, ты — центр внимания, символ удачи и благословения.

Но если по-честному — не так уж и важно, можешь ли ты «призвать божество». Главное — уметь играть свою роль, хорошо выглядеть, держаться на публике. И чтоб выглядело убедительно.

Бо Сыешу рассмеялся:

— Куньдянь никогда просто так не прыгает на людей. Сам мастер Лонгпо Пей говорил — к кому он тянется, тот и есть счастливчик. Спустя столько лет нам снова послан счастливый знак — это ведь всё благодаря тому, что старший брат постится, молится, копит благую карму. Наша семья вот-вот выйдет на новый виток. Если старшему он приглянулся, пусть бы и попробовал себя в этом деле?

— Опять глупости. Разве наша семья когда-то знала беды? Какой ещё “счастливчик”? Я бы сказала — от него просто воняет, а Куньдянь, как известно, на запахи реагирует. — фыркнула вторая наложница, её веер замелькал в воздухе, а взгляд, скользнувший по мне, был холоден. — Сделать дворовую чернь Цзи туном… господин, вы не боитесь накликать беду?

— Что еще за “чернь”, мы ж не в феодальную эпоху живем, — отозвалась третья тётка. — Сейчас, если не хватает образования — значит, нужно больше учится, больше узнавать, не так ли, вторая невестка?

Вторая наложница вспыхнула, не найдя, что ответить. Бо Сючэнь не упустил случая:

— Третья тётушка права. Мам, вот я в следующем месяце беру отпуск — поехали в Швейцарию, развеемся?

— Ах, мой А-Чэнь такой заботливый, — её лицо моментально смягчилось. Тут же, как бы невзначай, она метнула взгляд на Тию, сидевшую по другую сторону от третьей тётки:

— Эх, и всё же… когда вернутся твои двое? Ичуань, старший брат, так редко бывает дома — неужели им даже не приходит в голову навестить его?

Тия будто не услышала её слов, но посмотрела на меня:

— До фестиваля Юйлань⁽3⁾ остались считаные дни. Раз уж господин решил, что он будет Цзи туном, может, я научу его танцу духа?

— У тебя и так дел по горло — и магазин держишь, и рекламу снимаешь. Время выкроишь? — В голосе Бо Лунчана звучало нежелание упрекать, только снисходительное удовольствие. Он смотрел на неё с такой мягкостью, что мне стало тошно. Приторный, развращённый взгляд.

А потом — шлёп! — он хлопнул меня по заду.

— Миньшу, отведи его примерить церемониальные одежды Цзи туна.

Внутри меня вскипело. В мыслях я уже выстроил длинный ряд проклятий в адрес всех восемнадцати поколений Бо Лунчана. А тело — послушно пошло за старшим управляющим, Миньшу.

Омерзение от того прикосновения к ягодицам ещё не покидало меня.

Но я понимал: благодаря Куньдяню я оказался в поле зрения Бо Лунчана. Более того — я его заинтересовал. И пусть меня до сих пор мутит от одного только его взгляда, я не имею права упустить такой шанс. Это — дар небес. Идеальная лазейка для мести.

Перед зеркалом я снял одежду. Миньшу протянул мне костюм, тот самый, ритуальный. Пока я переодевался, он молча закурил длинную трубку и, выпуская тяжёлые струи дыма, не сводил с меня глаз. В его взгляде было что-то… сложное.

— За столько лет ты только второй, на кого Куньдянь прыгнул сам. Редкость. Скоро пойдёшь в Тяньюань служить господину — постарайся быть умным. Угодишь ему — заживёшь как человек.

— Спасибо, дядя Мин. А можно вас попросить… принести мне карандаш для бровей? — вежливо улыбнулся я.

Он удивился, потом рассмеялся, выпуская дым:

— Смекалистый ты. Жди тут.

Когда он ушёл, я посмотрел на своё отражение — в костюме медиума. Прошли годы. Я вырос. А костюм остался прежним, всё ещё сидел на мне отлично.

Честно говоря, тогда — в детстве — я стал Цзи туном не случайно.

Хотя… между мной и Куньдянем действительно была какая-то странная связь.

Этого облачного леопарда королевская семья Борнео подарила дому Бо спустя несколько месяцев после инцидента с Бо Сючэнем на крыше.

Во время празднования пятнадцатилетия принцессы Алиты между двумя семьями была официально заключена помолвка. Женихом, разумеется, стал старший сын — Бо Ичуань.

Подарить леопарда, которого в Борнео считали божественным зверем, в ответ на роскошное приданое семьи Бо — жест символичный и вполне уместный.

Облачный леопард — зверь дикого леса, родом из тропиков. Просторы сада Бо, раскинувшегося на тысячи гектаров, стали для Куньдяня настоящим раем. Он свободно бродил, исчезал и появлялся, и лишь немногие члены семьи вообще хоть раз его видели.

Я впервые столкнулся с Куньдянем в один самый обычный вечер.

Я тогда учился в восьмом классе, до вступительных экзаменов оставалось всего ничего. Бо Ичуань запретил мне играть в приставку, и я прятался в своём укромном дупле, чтобы всё-таки поиграть. Вокруг я натянул бечёвку с колокольчиками — стоило Бо Ичуаню приблизиться, я сразу слышал и успевал спрятать консоль. Он так ни разу и не поймал меня с поличным.

В тот вечер я с головой ушёл в игру. Вдруг раздался звон — колокольчики ожили. Я в панике сунул консоль под себя и выскочил из дупла. Но там уже царил хаос: влетела пятнистая тень, металась, царапалась, визжала. Я замер от шока и только спустя пару секунд понял — это был облачный леопард.

А на конце его хвоста болтался… скорпион.

С детства я носился по саду, был привычен ко всякой живности, так что не испугался — прижал хвост леопарда ногой, схватил ветку и сбросил скорпиона.

Взглянув на него, увидел, как Куньдянь дрожит, вжавшись в угол, как напуганный котёнок. Мне стало его жаль, я опустился рядом, хотел погладить, но заметил: язык вывалился, дыхание сбилось, глаза слезились. Не раздумывая, я подхватил его и понёс к Бо Ичуаню.

Он спал. Я разбудил его с криком, и мы вдвоём, посреди ночи, понеслись в ветклинику, где просидели до самого утра, не сомкнув глаз, а потом пошли в школу — оба с потухшими взглядами и кругами под глазами.

К счастью, мы успели. Куньдянь выжил. И с тех пор начал тянуться ко мне — только ко мне. Даже к Бо Ичуаню, который тоже спас ему жизнь, он относился с уважением, но не с той безоговорочной привязанностью.

Именно поэтому тем летом, после экзаменов, в день рождения Бо Лунчана, когда Куньдянь на глазах у всей родни снова прыгнул на меня, мне и предложили роль медиума. Всё повторилось, как сейчас.

Не знаю… может, это действительно судьба.

Я подвёл брови карандашом, который принёс дядя Мин, и повернулся к зеркалу. Цветные кисти на подоле церемониального костюма цзи туна мягко отливали радугой, и в голове вспыхнули воспоминания — как тогда, на фестивале, всё это уже происходило.

В тот год грим мне накладывал сам отец. Он держал меня за руку, когда мы выходили за ворота Ланъюаня. Вся семья Бо собралась у парадной процессии, чтобы встретить «избранного счастливой звездой» — меня. Тогда, впервые, мне показалось, что я действительно стал сыном этой семьи.

Я приподнял подол, вскинул подбородок и, взойдя на повозку, с высоты бросил взгляд на тех, кто теперь звался моими братьями.

Они все смотрели на меня. Даже Бо Ичуань. Но когда я улыбнулся ему, он тут же отвёл взгляд, нахмурившись. А вот Бо Сючэнь… он смотрел, не отрываясь, и в его глазах горел такой огонь, будто внутри него полыхало пламя.

Я тогда думал, что мне просто повезло. Не понимал, что судьба — это хищник. Она уже выследила меня, расставила ловушку и просто ждала момента, когда я, упоённый триумфом, подставлю ей горло.

Но в ту ночь на фестивале я действительно был в центре внимания.

На ярко освещённой праздничной повозке я проезжал сквозь центр города Фэйлань, по шумной улице Хэпин. Вокруг плясали, кричали, бросали горсти монет и лепестков. Люди тянули руки, надеясь дотронуться до моих рукавов, до колышущихся кистей на костюме — веря, что прикоснутся к благословению Будды.

Я захмелел от восторга. Под ногами — цветы, деньги, блеск. Я кружился в танце, сиял от радости. Мне и вправду казалось, что я — небесный посланник.

Я совсем забыл, что говорил отец перед выходом. Забыл, как Бо Ичуань просил не подходить близко к краю повозки.

Лишь когда чьи-то пальцы вцепились в ошейник у меня на шее и рывком стянули с платформы, лишь когда множество рук, подобно разбушевавшемуся морю, подхватили меня и понесли прочь от сияющей процессии, я впервые по-настоящему испугался.

Телохранители, сопровождавшие меня, уже давно затерялись в неукротимом людском потоке. Я был поглощён толпой, унесён сквозь переулки и улицы — так я впервые оказался в мире трущеб Фэйланя.

Это было то самое место, куда я не ступал ни разу с тех пор, как вошёл в дом Бо. Ад на земле: оборванные, грязные, больные, измождённые — беженцы, нищие, скитальцы. Кто-то падал ниц передо мной, шепча молитвы; кто-то цеплялся за мои ноги, тянулся к поясу, хватал за рукава, умоляя о спасении, о милости, о монетке, о чуде, об исцелении.

А я уже четыре года жил в сновидении, выстроенном семьёй Бо, и теперь впервые столкнулся с иным миром. Миром, где царили нищета, голод, болезни, уродство и безумие — как нарывы, внезапно прорвавшиеся сквозь золотую ткань нарядов.

Я был в ужасе. Прижатый к стене, окружённый телами и протянутыми руками, я понял, насколько хрупка та оболочка, что звалась “верой”: тонкая, как крыло стрекозы, она рассыпалась при малейшем соприкосновении с настоящим страданием.

Когда Бо Ичуань и охрана, наконец, нашли меня, золотые нити и жемчужные украшения на мне были разорваны, одежда — почти сползла с тела. И в тот миг, когда он, выкрикнув: “Бо Чжихо!”, прорвался сквозь толпу и подбежал ко мне, я, не раздумывая, закричал: “Брат!” — и бросился ему в объятия.

Бо Ичуань крепко обнял меня.

Впервые он назвал меня по настоящему имени — вне стен дома.

Сейчас, столько лет спустя, я уже не могу точно сказать, было ли это тем самым эффектом подвесного моста, когда страх принимается за влечение. Но всё, что я помню об этом мгновении — это его пальцы, сжимающие мне шею, его запах — резкий, насыщенный, разгорячённый бегом, жар его тела, сбивчивое дыхание… и биение сердца, такое же быстрое, как моё.

Так ясно, так отчётливо, что даже сейчас, десятилетия спустя, оно всё ещё звучит в моей крови, лишая покоя.

Позже я помню: он не ушёл сразу. Он велел телохранителям задержать тех, кто притащил меня туда, — и только после того, как тщательно расспросил, не ранен ли я, и сам осмотрел меня, отпустил.

Я, едва сдерживая слёзы, прошептал, что со мной всё в порядке, и попросил не мстить им: “Им просто очень плохо” — сказал я. Тогда Бо Ичуань кивнул и отпустил людей.

На следующий день, во второй половине, я прогулял занятия и вернулся туда, прихватив все накопленные карманные деньги — и неожиданно застал Бо Ичуаня на том же месте. Развалины и мусор были расчищены, встали палатки, два монаха раздавали еду, а какой-то чиновник с бумагами вёл учёт.

Женщина с ребёнком на спине склонилась перед ним в благодарности. Но он смотрел не на неё, а на жалкий алтарь, сложенный из битого камня, — единственный признак, что здесь когда-то жили люди. Его взгляд был тяжёлым. Он не двигался, будто забыл, где находится.

Лишь когда я окликнул его: “Брат…” — он очнулся, словно вынырнул из сна. Увидев меня с копилкой в руках, он на мгновение замер — в его взгляде мелькнул странный свет. Я не знал, о чем он думал в тот момент. Я пытался угадать — но он вдруг нахмурился, подхватил меня и потащил в машину.

Но по дороге в школу он даже не упрекнул меня за прогулы. Наоборот — бросил мне в копилку один ринггит и велел купить себе мороженое. С того дня мне пришла в голову мысль: а можно ведь вытягивать у Бо Ичуаня карманные деньги.

И правда — со временем я нашёл сотню способов выудить из него немало.

Жаль, что все эти деньги потом обернулись тем самым билетом, который увёз меня прочь из Борнео. Билетом, за который я заплатил своей свободой.

Теперь, вспоминая всё это, я не мог не усмехнуться — как глупо это было.

Но если выбирать между тем, чтобы остаться рядом с ним — и сбежать, как я тогда сделал, — я не жалею.

Ни капли.

Когда мы с дядюшкой Мином вошли в центральный зал, все за столом обернулись. Я не удержался и украдкой взглянул на Бо Ичуаня. Он медленно поднял веки и посмотрел на меня в ответ.

В свете сверкающих люстр родинка Гуаньинь на его лбу казалась насыщенно-красной, как кровь, а чёрные глаза — ещё более пронизывающими. Наши взгляды встретился лишь на миг, но этого было достаточно, чтобы в груди зашевелилось нечто тёплое и щемящее. Я вынужден был отвернуться.

Бо Ичуань, почти достигший тридцати, стал для меня ещё более опасным искушением, чем в юности.

В прошлом году, когда мы столкнулись в армии, я проиграл ему с сокрушительным счётом. С тех пор я не раз напоминал себе: ни в коем случае нельзя снова тянуть к нему лапы.

ПП:

¹ Цзи тун — в традиционной культуре Юго-Восточной Азии: медиум, через которого говорят духи. Почётный и ритуально значимый образ, часто совмещённый с публичными выступлениями на праздниках.

² (Ма祖) — морская богиня, покровительница рыбаков и моряков в южных районах Китая. Во время праздников её образ часто играет молодой человек в традиционном облачении.

3. Юйланьцзе / Юйлань-пэнь цзе — китайский праздник, связанный с поминовением умерших. В контексте романа — локализованный ритуал, соединяющий буддийские и шаманистические традиции Борнео. В это время цзи туны играют важную роль в обрядах очищения и общения с духами.

http://bllate.org/book/14417/1274543