Готовый перевод Butterfly Ashes / Клетка для бабочки [❤️][✅]: Глава 8. Жаркая ночь

Стоило мне распахнуть дверь, как я столкнулся с дядюшкой Цзи. Мы оба вздрогнули — он отступил на шаг, а я едва не врезался в косяк. Сердце колотилось слишком громко. Я сжал зубы, заставляя себя дышать ровно.

— Дядя Цзи, что вы здесь делаете?

Он, похоже, и сам не ожидал встречи.

— Жду, конечно. Вдруг старшему господину что-то понадобится, — ответил он с видом человека, не придумавшего ничего убедительнее.

Поведение у него было… специфическим. Точь-в-точь как у евнуха, стоящего за ширмой, пока наложница обслуживает императора. Хотел усмехнуться — не смог. Лицо пылало, а испуг вытеснил всю «реакцию», что ещё теплилась внутри. Я кивнул на дверь:

— Там ещё нужен кто-то. Один я не справлюсь.

— Руки-крюки… — буркнул он и, не глядя, позвал другого слугу. — Иди переоденься, не хватало, чтобы ты ещё ковёр испортил.

Я вернулся в комнату для прислуги, переоделся, только сел — даже вдохнуть толком не успел — как на запястье завибрировали часы. На экране — только время и температура. Я насторожился. Зажал боковую кнопку, активировал вторичное окно. Высветился цифровой код. Перевёл — и невольно усмехнулся.

Прошла всего одна ночь — а заказчик уже требует отчёта. Этот Паук такой нетерпеливый.

Я отправил короткий ответ:

«Дайте ещё два дня. У меня нет с собой нужных инструментов. И вы так и не сказали — с какого пальца нужны отпечатки?»

Ответ пришёл почти сразу:

«Нужны все десять пальцев.»

Я чуть воздухом не подавился.

«Все десять? Зачем?»

Ответ был коротким:

«Это не тот вопрос, который ты должен задавать.»

Ну да, всё верно. Взялся за такую работу — вопросов не задавай. 

Но если с двумя отпечатками я ещё мог бы управиться, то собрать все десять — это уже другой уровень сложности. Тут нужна не только ловкость, но и аккуратность. Они должны быть идеальными — такими, чтобы по ним можно было создать слепки. Чтобы открыть хранилище под поместьем Бо, понадобится гораздо больше, чем просто пара чётких следов.

Я прикусил губу, немного поматерил этого Паука, потом написал: «Хочу надбавку».

Ответ пришёл быстро:

— Сколько?

Неожиданно. Я особо и не надеялся — просто проверял, можно ли навариться. Но, похоже, заказчик оказался сговорчивым.

— Сто тысяч. Долларов. Сверх оплаты, мимо компании. И мне нужно получить их уже сегодня ночью.

— Куда переводить?

Я продиктовал счёт Дин Чэна.

Прошло немного времени — и у меня в ухе завибрировал наушник. Я нажал на кнопку — в ухе раздался приглушённый голос Дин Чэна. На фоне гудела улица, слышались голоса — похоже, он был где-то в Чайнатауне.

— Ко мне только что упали деньги с незнакомого счёта. Это ты?

— Помоги с одним делом. Это связано с военными Борнео. Не исключено, что будет сложно. Если выйдешь за рамки — я доплачу.

— Что именно?

Часы на запястье наверняка были с прослушкой. Я не хотел, чтобы работодатель слышал это. Перешёл на азбуку Морзе и отстучал по корпусу:

«Бо Ичуань. Капитан седьмого спецотряда “Галор”. Год назад был тяжело ранен. Мне нужно знать, что случилось. Имена. Хоть одного человека. Хоть всей группы. Кто угодно, если они причастны к его ранениям — мне нужно знать.»

— Ты что задумал? — голос Дин Чэна стал настороженным.

Разумеется отомстить за Бо Ичуаня. Он — военный, ему нельзя мараться. А мне — можно. Я не в форме и не при погонах. Я вообще никто.

И если уж мне не дано держать его за руку, то хотя бы любить украдкой — никто пока не запрещал.

— Взял халтурку, — усмехнулся я, не глядя. — Подзаработаю, подарок тебе куплю.

На том конце повисла пауза. Я представил, как Дин Чэн завис и покраснел — и стало легче. Хотел ещё что-нибудь подкинуть, пока он не очухался, но тут экран часов мигнул — всплыло новое сообщение от заказчика.

«Этот счёт… Кто для тебя его владелец?»

Вот уж охренеть. Это, прости господи, с какого перепуга?

Хотя, конечно, человек только что выдал мне жирную премию — имеет моральное право считать себя покровителем. Я набрал:

«Любовник. Заработал — вот и балую. Спасибо за премию, господин Паук.»

Минуты через две — новый отклик:

«Ты тратишь мои деньги на любовника?»

Серьёзно?

Вот уж дважды охренеть.

Я не сдержался и набрал:

«Это не ваше дело. Я выполняю работу. Остальное вас касаться не должно.»

Тишина. Наконец-то.

Я нажал на кнопку перезагрузки на часах, отбросил раздражение, сел на койку. Только тогда понял, насколько пересохло в горле. На тумбочке стояла бутылка воды. Открутил крышку, сделал несколько глотков. Горло саднило, как будто не пил целую вечность.

Погасил свет. Разделся. Упал на кровать.

Вентилятор под потолком гудел, жужжал, раздражал. Воздух не освежал, только гонял по комнате духоту. Я полез в карман и достал «сувенир» — тот самый, что стащил из шкафа Бо Ичуаня. Хотелось повертеть в руках перед сном.

Но, взглянув, я замер.

Это был не его бейдж.

На фото был я. Мой студенческий бейдж.

Я уставился, не веря глазам. Лицо — моё, только юное, с какой-то почти нелепой наивностью в выражении. В голове стало пусто, будто кто-то выключил звук.

Разумеется, я не настолько наивен, чтобы думать, будто Бо Ичуань бережёт моё фото ради воспоминаний. Всё очевидно: тётка Лам снова всё перепутала. С ней это бывало. Она путала ключи, карточки, лица. И, похоже, теперь — ящики.

Но всё же… это был мой бейдж. Мой снимок. А в руках он оказался — именно здесь, именно сейчас.

Я перевёлся в школу на острове Принца в марте, сразу после бабушкиного юбилея. Мне тогда только исполнилось одиннадцать. Пошёл в первый класс средней школы, а Бо Ичуань уже учился в старшей. Мы едва пересекались, и в первое время он вёл себя так, будто не знает меня вовсе. Это меня устраивало.

На острове Принца я мог жить, как хотел. Всё-таки в Фэйлане, за пределами дома, никто не рисковал связываться с младшими Бо — пусть даже и с поддельными. Но на острове об этом никто и не знал.

Бо Ицзэ умер ещё в начальной школе, и в этой международной школе, где учились только подростки, никто и не видел его настоящего. Так что мой маскарад оказался неожиданно убедителен.

С самого первого дня я стал центром внимания. Одноклассники буквально боготворили меня. За пару дней я сблизился с несколькими сынками из богатых семей: шептались на уроках, бегали курить в туалет, делили обеды, рубились в Switch, листали журналы. Учёба шла фоном — вся весна прошла как в тумане, полном хохота и пустых разговоров.

К концу семестра мои оценки, за исключением физкультуры, были плачевными. Отец, конечно, отругал — но не сильно. А вот Бо Ичуань, этот мой «старший брат», отнёсся куда строже: велел мне сесть на колени перед мемориальной табличкой Бо Ицзэ и всю ночь держать на них открытый учебник. Без сна и без движения.

А потом устроил мне лето муштры. Каждый день — занятия. Ни прогулок, ни игр. Даже когда приятели приходили за мной, их не пускали. Я просил, умолял отца вмешаться — но тот лишь кивнул: мол, правильно Бо Ичуань делает. 

Надо мной гудел вентилятор, и на секунду показалось, что я снова там — в той комнате, в том вытянутом до тошноты лете. И слышу, как он, полусонным голосом, читает мне по-английски:

“I believe, I am born as the bright summer flowers…”

Тагора. «Жизнь — как летний цветок». Его голос тогда ломался, гортанный, хрипловатый, почти убаюкивающий. За окном трещали цикады. Вентилятор гнал на меня воздух, в котором смешивались запахи мыла, бумаги и его кожи — чуть сладкий, почти приторный.

Солнце пробивалось сквозь деревянные жалюзи, ложилось на лицо полосами. Хотелось спать. Строчки на странице расплывались, таяли, как муравьи, бегущие врассыпную.

Я опустил голову на стол — и тут же получил книгой по затылку.

Вздрогнул, очнулся. Его ладонь обхватила мою шею и повернула лицо к себе. Взгляд — тёмный, хмурый, полный упрёка:

— Бо Чжихо. Если ты ещё раз уснёшь — тогда я…

Он замолчал, как будто выбирал наказание. Коленопреклонения у таблички давно стали для меня привычной рутиной. Он это знал. Потому задумался и выдал:

— Никаких десертов. Только постное. Без мяса и без полдника.

Это было серьёзно.

Я тогда рос — как на дрожжах. Аппетит был зверский. Без мяса не мог прожить и дня, а сладкое выпрашивал у повара ежедневно. Он знал, куда ударить. Это меня действительно испугало.

Но уже на следующий день я снова начал засыпать. И он сдержал обещание: повару было велено готовить мне только постную еду — без соли, с варёными яйцами, без вкуса. Сам же Бо Ичуань садился рядом и ел мои любимые блюда — медленно, с видом полного равнодушия, но так, чтобы я всё видел. Я глотал слюну и почти выл от зависти.

С тех пор, как он появлялся за столом, я тут же распахивал глаза. Даже если веки липли от усталости — не мог позволить себе слабость. Но он на этом не остановился. С каждым днём был изобретательнее: уже не просто дразнил, но и начал поощрять.

Теперь десерт я мог получить только если решу задание правильно. Это превратилось в ритуал: я подавал ему тетрадь, он внимательно смотрел, проверял. Если всё верно — доставал из-под стола тарелку с пирожными или вытаскивал из кармана пару печений. И кормил меня ими. Как будто я был его дрессированным щенком.

Я злился. Мне было стыдно. Но каждый раз открывал рот.

Особенно чётко помню один вечер. За окном накрапывал дождь, всё вокруг было сонным, влажным, будто накрытым прозрачной тканью. Я уже почти тонул в дремоте. А он всё ещё пытался вбить мне в голову какое-то математическое уравнение. Формулы рассыпались, как домино после удара — сколько ни строй, не складываются.

И вдруг — я уловил запах шоколада с лёгким шлейфом ликёра.

Поднял глаза. Прямо перед носом — в его пальцах — покачивался тёмный конфетный шарик. Медленно, нарочито, как приманка. Он чуть поманил им — и тут же повернул руку к мусорному ведру.

— Хочешь, Бо Чжихо?

Я не раздумывал. Цапнул конфету прямо с его руки, всосал вместе с пальцами.

Он застыл. Рука замерла в воздухе, глаза широко распахнулись. Долго молчал, затем отдернул руку, будто его укусила ядовитая муха.

У него был невроз чистоты — об этом мне рассказали слуги из Восточного крыла. Я сразу понял, что на этом можно сыграть. Надеялся, что он даст слабину. Потому и начал — каждый раз, когда он пытался дрессировать меня приманкой, я намеренно касался его пальцев: облизывал, иногда прикусывал.

Но сила на силу — не сработало. Бо Ичуань быстро привык. И вскоре, несмотря на летний зной, стал носить перчатки. Просто чтобы не дать мне ни единого шанса. Ни одной щели, в которую можно было бы ускользнуть.

Он приручал меня до конца.

Наверное, именно тогда всё и началось. Потому что вкус сладкого стал неотделим от него. И с каждой тарелкой, с каждым жестом, с каждым выверенным наказанием моя зависимость только крепла. Он контролировал — я цеплялся. Он отнимал — я ждал. Он подкидывал кость — и я тянулся.

Когда я, наконец, понял, что что-то пошло не так, было уже поздно. Вырваться из этой игры было невозможно.

Но после того лета я начал сопротивляться.

Бесспорно: мои оценки выросли. Но вместе с ними росло и внутреннее негодование. Я злился. Он был старше меня всего на четыре года, но вёл себя, как чокнутый доминантный папаша.

А я не хотел быть сосудом для его воспоминаний. Не хотел быть декорацией для любви, которую он не успел отдать брату. Мне хотелось быть собой. Я начал сопротивляться исподтишка.

А в результате — сам себя и закопал.

Если бы я знал тогда, что каждая перепалка, каждое дерзкое слово, каждый мой вызов — это не бунт, а шаг в ловушку. И что в её конце нет ни свободы, ни победы. Только чувство, от которое засело так глубоко что уже не отскрести. Если бы я знал, что влюблюсь в него — я бы себе руки переломал, но не пошёл бы этой дорогой.

Сон медленно подбирался. Я больше не мог бороться, запихнул бейдж между матрасом и стеной, закрыл глаза.

В полусне горло опять защипало. Становилось влажно и жарко. Это было почти как тогда, в джунглях, когда в меня вцепилась пиявка.

…Через миг она поползла вниз — от шеи к ключице. Ползала по мне туда-сюда.

Иногда касалась губ.

Я пытался сорвать её, но руки и ноги будто налились свинцом — ни двинуться, ни вздохнуть.

И только когда ощущение исчезло — я полностью провалился в темноту.

http://bllate.org/book/14417/1274539