Готовый перевод How Long Can Your Snowman Live? / Как долго проживёт твой снеговик? [❤️][✅]: Глава 15. Первый совместный сон

Хрустнуло — Чжу Чжиси задумался и случайно раскусил конфету. Начинка с привкусом винограда оказалась кислой до мурашек.

Он замер. Ответ, только что прозвучавший, был таким неловким, что впору бы хихикнуть — но он сдержался.

— У нас, оказывается, свадебные конфеты вкусные, — сказал он, стараясь говорить легко. — Где покупал? Я бы ещё взял. Брату передал бы.

— Не надо. У нас дома ещё целая коробка, — Фу Жанъи выдохнул, отворачиваясь.

Пауза. Потом, поняв, как это прозвучало, добавил:

— В квартире. Я про квартиру.

— А-а, — кивнул Чжу. Провёл рукой по волосам, прошёлся за его креслом туда-сюда и, наконец, снова опустился на диван.

Помолчал. Словно всё спокойно, но вдруг втянул воздух носом и, неуверенно глядя вбок, спросил:

— А ты чего не спишь? Поздно же уже.

— Если тебя не устраивает мой режим, можешь написать жалобу на почту директора, — отрезал Фу Жанъи. Голос — холодный, как сталь.

— Ладно-ладно, никаких писем, — усмехнулся Чжу. Вытянул ноги, пошевелил ступнями, выдернул из ковра пару ворсинок. — Просто… думаю, если я сейчас один пойду спать — это же не будет невежливо, да?

Звучало странно. Словно он собирался пригласить его в постель: мол, давай, не стесняйся, устроимся поудобнее.

Фу Жанъи, как и следовало ожидать, промолчал.

— Тогда я пошёл, — сказал Чжу. Поднялся, расправил на себе пижаму — слишком просторную, чужую — откинул одеяло и залез в постель.

Матрас был мягким, запах — чистым, свежим, но не его. От Фу Жанъи пахло иначе. Видимо, он давно здесь не ночевал.

Чжу лёг на бок, натянул одеяло до самого носа. Снаружи торчали только округлые глаза, настороженные, как у зверька. Он не двигался. Молча следил за спиной Фу Жанъи, склонившегося над столом.

Если подумать, в минуты молчания Фу Жанъи был чертовски красив. Не без участия генов топ-Альфы, конечно — это читалось в линиях скул, в посадке плеч. Но дело было не только в генетике. Он и в самом деле был другим. Не похожим ни на одного Альфу, которых Чжиси встречал прежде.

Даже если Альфа получал высшее образование и происходил из элиты, внутри оставалось первобытное нутро — инстинкт охотника, волчий голод в глазах, доминирующее присутствие. Чем выше ранг — тем ощутимее это давление. Они будто не умели быть рядом, не затаптывая пространство вокруг.

А Фу Жанъи… нет. Он был не таким.

Словно и вовсе не вступал в переговоры со своими желаниями. Молчаливый. Отстранённый. Холодный. Словно существовал где-то по ту сторону стекла — невидимого, но прочного. Его интересовали только архивы и артефакты: черепки, обломки, кости. Всё, что лежит глубоко и молчит веками.

Даже за родным столом, среди семьи, он сидел будто один. Как будто весь этот мир ему не принадлежал.

Он напоминал пыльную книгу в толстой обложке, которую давно перестали открывать. Сложный. Отталкивающий. Которую хочется взять в руки — и сразу отодвинуть обратно: а вдруг не осилишь.

Чжиси уставился на его спину. Потом перевёл взгляд на браслет, брошенный на стол. Мысли унеслись.

А какой он… в чувствительные периоды?

Вдруг вообще не меняется?

Чжиси знал, что в такие дни Альфы теряют голову — кто-то превращается в слепую собаку, кто-то — в безудержного зверя. А кто-то, вроде Лян Иэнь, в слёзы: строгая, расчётливая — и вдруг рыдает над сериалом.

А Фу Жанъи? Что с ним происходит?

Он вспомнил старую фотографию, которую как-то прислала Лян. Форум S-университета, публикация десятилетней давности: Альфа в наморднике, с каменным лицом, делает доклад. Брови хмуро сведены, взгляд — ледяной.

Такой и в пик феромонов продолжает участвовать в конференциях. Нормально вообще? Его хоть что-нибудь пробивает?

Он задумался и вздрогнул, когда щёлкнул выключатель — погас настольный свет. Машинально зажмурился, притворился спящим.

Шаги. Сначала близко, потом дальше. Пространство наполнилось лёгким ароматом сандала — как от аромапалочек, что они когда-то жгли в своей квартире. Только теперь этот запах, казалось, впитался в самого Фу Жанъи. Или он просто стал его частью.

Щелчок двери — ванная. Зашумела вода.

Чжиси приоткрыл глаза. В комнате осталась лишь тёплая лампа у изголовья — мягкий свет, полумрак, чужая тишина.

Сон как рукой сняло.

Чжиси перевернулся на живот, уставился в потолок, потом скользнул взглядом по комнате. Глаза зацепились за прикроватную тумбочку.

На ней — упавшая рамка. Он дотянулся, поставил её обратно.

Фотография: юный Фу Жанъи сидит на скамейке, на руках — щенок Руби. Всё тот же сад, где Чжиси был сегодня вечером.

Лицо Фу Жанъи и окрас Руби — легко узнаваемые.

С тех пор он почти не изменился. Разве что стал выше, шире в плечах. А выражение — прежнее. Холодное, неприступное.

И пусть это всего лишь фотография, но на фоне остальной спальни — она казалась самой «живой». Всё вокруг было стерильно, ровно, бездушно. Единственный намёк на личность — застеклённая витрина с кубками, грамотами, значками.

Чжиси смотрел на снимок, задумавшись. И в этот момент щёлкнула дверь ванной. Он мигом юркнул под одеяло, оставив снаружи только макушку.

Фу Жанъи вышел, ступая тяжело. Подошёл к шкафу, вытащил второе одеяло и плед. Бросил их на пол — как будто с вызовом.

Чжиси затаился, делая вид, что спит. Усиленно.

Ну серьёзно. Кровать большая. Если бы Фу Жанъи хотел просто лечь поодаль — он бы и слова не сказал. Не из тех, кто устраивает сцены.

Но раз уж тот решил устроиться на полу и уже завалился туда — Чжиси решил довести спектакль до конца.

Полминуты спустя — голос. Холодный, отстранённый, будто говорит с чужаком:

— Выключи свет у кровати.

— А? — Чжиси высунул голову, поморгал, спохватился: — А, ну да…

Он начал на ощупь искать выключатель. Нащупал панель — четыре кнопки. Нажал первую — вспыхнул весь потолок, свет полоснул по глазам. Он зажмурился, ойкнул, тут же ткнул следующую. И опять не та.

Щёлк. Щёлк. Щёлк-щёлк.

— И где, чёрт возьми, правильная? — простонал он.

Фу Жанъи не выдержал — приподнялся с аккуратно постеленного пола, молча протянул руку через плечо Чжиси и нащупал почти незаметный тумблер сбоку на тумбочке, щёлкнул его точно, без промедления.

Чжиси буркнул, не оборачиваясь:

— Ну надо же было сказать, что он здесь.

Свет погас, и в мягкой тени, когда рука Фу Жанъи скользнула обратно, Чжиси краем глаза заметил, как тот одним движением перевернул фотографию лицом вниз — так же, как она лежала раньше.

Значит, это не было случайностью.

Что-то будто щёлкнуло в голове. Всё, что раньше казалось мелкими странностями, что вызывало неясное, но глухое напряжение с момента, как он переступил порог этого дома, всплыло разом, как если бы кто-то высыпал на него охапку влажных, рваных листов бумаги — липких, неупорядоченных, от которых не спрятаться и не отмахнуться.

Это не имеет ко мне никакого отношения. Я всего лишь фиктивный партнёр. Между нами нет ничего настоящего, и по договору мы не обязаны интересоваться жизнями друг друга — ни словами, ни жестами, ни взглядом.

Тем более сейчас тот, кто висит на волоске, — это я. Терпение у Фу Жанъи почти на исходе, как и моё оставшееся время. Лучшее, что я могу сделать, — не мешать, быть удобным, молчать. Когда он в настроении — ловить редкие, почти случайные прикосновения и копить отсрочки. До сих пор это работало: таймер сбрасывался, с глюками, со сбоями, но хоть как-то.

Теперь оставалось сорок семь дней, тринадцать часов, одиннадцать минут и три секунды.

[47 дней 13 часов 11 минут 03 секунды]

Не лезь. Не задавай вопросов. Спи. Ты всё понимаешь. Всё знаешь.

Но.

— Фу Жанъи, — тихо сказал он.

Как только имя сорвалось с губ, внутренний голос мысленно отвесил себе пощёчину.

Конечно же, он не мог просто отмолчаться.

Он понял это ещё на газоне. Тогда злился, злился по-настоящему. А потом вернулся, увидел, как Фу Жанъи сидит там — всё такой же бесстрастный, замкнутый в себе — и злость куда-то испарилась. Осталась только беспомощность, которая заполнила всё внутри.

Он не хотел, чтобы тот снова остался один. Словно чужой в собственном доме. Поэтому и болтал без умолку, лез с дурацкими вопросами, придумывал поводы остаться рядом.

Если не сказать сейчас — точно не уснёт.

Но «хозяин», лежащий на полу и явно не расположенный к общению, никак не отреагировал.

Раз уж начал, Чжиси решил идти до конца.

— Ты спишь?

— Что еще?

— Просто… не могу уснуть.

— На полу бессонницей не страдают.

— Даже не надейся, — буркнул Чжиси, прижимаясь крепче к подушке, словно защищая завоёванное место на кровати.

Комната вновь погрузилась в тишину. И в темноту.

Единственный свет — в его ладони. Едва уловимое мерцание, которое пульсировало в такт с сердцем. Видел его только он сам.

— Мне тут не очень нравится, — сказал он почти шёпотом.

— Ну прости, что приходится делить комнату со мной, — отозвался Фу Жанъи. Иронично, но, на удивление, спокойно.

— Да не в этом дело, — нахмурился Чжиси, перекатился ближе к краю, приподнялся на локоть. Заговорил поспешно, будто боялся, что его неправильно поймут: — Не криво пойми, я не про тебя. Просто… ну, у нас дома как-то уютнее.

Стоп.«У нас дома»? Что за «у нас», вообще?

— Эм… Ну, типа… в квартире, — запутался он, почесал затылок, надеясь, что можно всё свалить на оговорку.

Фу Жанъи лежал, отвернувшись, укрытый до плеч. Кажется, что-то пробормотал, но так тихо, что Чжиси не смог расслышать.

— У тебя тут… странно, — пробормотал он сам, склоняя голову. Рука скользнула из-под одеяла, повисла над краем кровати, пальцы почти касались аккуратно сложенного одеяла на полу.

— Расслабься. Никто тебя продавать не собирается.

На такие колкости Чжиси давно выработал иммунитет — и даже начал находить их по-своему забавными. Хмыкнул, едва не усмехнулся, и, не глядя, легонько стукнул пальцами по одеялу.

Они были так близко — и в то же время далеко. И эта дистанция становилась особенно ощутимой, когда речь заходила о семье.

Отец Фу, судя по всему, не имел ни малейшего понятия, чем он занимается. Мать — не знала даже того, что он терпеть не может жирное: за весь ужин он взял еду всего один раз — и, конечно, выбрался самый нелюбимый кусок. А брат…

Даже не знал, как бы это вежливо сформулировать.

Им дали такие разные имена. Фу Жанъи — строгое, сдержанное, с жёсткой ритмикой. А его брату — Ляо Син. Слияние фамилий родителей. Имя с другим смыслом, другой надеждой.

«Редкий, как звезда». Один на миллион.

И Руби… Она правда принадлежала брату?

Чем больше Чжиси об этом думал, тем сильнее поднималось внутри неприятное, глухое чувство. Как будто в нём медленно, но настойчиво расправлялись шипы.

Он знал, как Фу Жанъи раздражает его склонность совать нос не в своё дело. Знал, как тот не переносит, когда нарушают границы. Но всё равно не удержался.

— Нет, я всё равно злюсь. Они же твои…

— Не надо, — резко перебил Фу Жанъи.

Чжиси замер. И замолчал.

Голос Фу Жанъи был тихим, сдержанным, с той особой интонацией, в которой слышалась усталость — не сиюминутная, а давняя, тщательно прятанная, годами отшлифованная в ровность.

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Но сейчас… не надо. Хорошо?

С этими словами Чжиси словно покатился вниз по невидимой внутренней горке. Усталость — тяжёлая, вязкая. Грусть, что приходила из ниоткуда и разливалась под рёбрами. И разочарование, которое он старался не признавать, но оно всё равно просачивалось в мысли, как холод под дверь.

Он смотрел в темноте на его спину. И вдруг показалось — эти плечи стали меньше. Как будто в один миг исчезли все годы, и перед ним снова оказался не взрослый Фу Жанъи, а тот самый мальчик с фотографии: с прямой спиной, но сдержанным выражением лица и щенком в руках.

И он знал — тот мальчик никогда бы ничего не сказал.

Когда кто-то слишком хорошо тебя понимает — он знает, как больнее всего ранить.

Мысль прорезала память, словно лезвие — острое, точное, без предупреждения.

— Чжу Чжиси, — вдруг произнёс Фу Жанъи.

Он вздрогнул. Голос прозвучал иначе. В нём было что-то новое. Серьёзность. И почти — бережность.

— А?

— Спасибо тебе.

И от этих слов стало только горше.

Ребёнок, которого растили в тепле, в любви, в понятной, чёткой системе координат, — в этот день впервые по-настоящему столкнулся с другой жизнью. С той, где не спрашивают, удобно ли тебе. Где справедливость — не больше чем условность. Где быть вторым — это не выбор, а должность по умолчанию.

И всё это — лишь верхушка. Только то, что можно увидеть невооружённым взглядом.

Чжиси вдруг вспомнил бездомного котёнка, которого как-то подобрал во дворе. Тот уже несколько раз успел обрести и потерять дом, побывать любимым и ненужным. Когда он прижимался к ногам, его спина дрожала — не от холода, а будто от памяти. От того, что где-то глубоко внутри уже прописано: “нельзя расслабляться, тебя могут снова выбросить”.

Вот и всё, что он чувствовал сейчас.

Когда его нашли, он панически боялся прикосновений. Чем мягче с ним говорили, чем осторожнее протягивали руки, тем дальше он убегал — как будто доброта пугала его сильнее, чем крик.

Никто не становится отстранённым просто так.

— Фу лаоши, — снова заговорил Чжиси, — я всё-таки хочу кое-что сказать.

Фу Жанъи не удивился. Он знал, каким упрямым может быть Чжиси. Если вцепился — не отпустит.

Но говорить он не хотел. И вспоминать — тоже. Всё, что касалось прошлого, он давно утрамбовал, залил бетоном и навесил табличку «не трогать». Потому что стоит кому-то протянуть руку — и бетон даёт трещину. А под ним — острые края, как стекло. Вынуть их — значит снова пораниться. Не успеешь утешиться — уже истекаешь кровью.

Он не хотел жалости. Особенно — от Чжиси.

Он знал, что сейчас уязвим. Чувствовал это всем телом, но не считал важным. Перед чувствительными периодами Альфы почти всегда становятся раздражительными, ранимыми; голова — тяжёлая, мысли — путаются, и всё внутри требует тепла, подтверждения, присутствия. Это не он настоящий. Это гормоны.

Но следующие слова застали его врасплох.

— Ты помнишь, я говорил про таймер?

Опять он.

Голос звучал тихо, почти у самого уха. И был так близко, что Фу Жанъи, не открывая глаз, невольно напрягся, представив, как тот может случайно упасть с кровати — сползти с краю, как всегда.

— Ты ведь помнишь, да? Я сказал, что таймер впервые замер… когда ты коснулся моей руки.

Фу Жанъи молчал.

Он лежал неподвижно, но внутри будто что-то сместилось. Ещё не осознано, но уже сдвинуто. Как шестерёнка, зацепившаяся за новую ось.

Чжиси не знал, уснул ли Фу Жанъи или просто решил его игнорировать. И от этого становилось только тревожнее — ведь сейчас он, по сути, врал.

— Сейчас… оно прыгает очень быстро, — прошептал он. — Мне страшно.

Он знал: лучшее, что могло бы его успокоить, — это чьи-то объятия. Но Фу Жанъи не переносил прикосновений. Чётко указал это в опроснике, как пункт с пометкой «категорически». Почему — неизвестно. Просто факт, который нельзя было игнорировать.

Чжиси глубоко вдохнул, будто перед прыжком в холодную воду.

— Можешь… протянуть руку? Я просто подержу. Когда всё утихнет — отпущу.

Ответа не было. Молчание сгущалось с каждой секундой, становилось вязким, почти физически ощутимым. И чем дольше оно тянулось, тем сильнее он чувствовал, как краснеет. Стыд подступал к горлу, накрывал с головой.

Глупо. Что за дурацкая идея. Сам напросился. Чего он ждал?

Словно Фу Жанъи вообще нуждается в утешении.

Ладно. Хватит. Пора спать.

Он отвернулся, уставился в потолок, готовясь закрыть глаза и попытаться забыться.

Но в тот самый момент — чья-то рука. Осторожная, чуть колеблющаяся. Она легла на край кровати и коснулась его предплечья.

Таймер в ладони снова вспыхнул мягким светом, и взгляд Чжиси тоже засиял. Он сдержал улыбку, повернулся на бок и, не колеблясь, схватил руку Фу Жанъи, сжал её крепко, как будто боялся, что тот передумает.

— У тебя руки ледяные, — прошептал он. — Ты что, мёрзнешь?

Ответа не последовало. Только тишина, в которой рука оставалась в его ладонях, тяжёлая и реальная.

— Давай я погрею. У меня — горячие, — добавил он с лёгкой, почти игривой интонацией, как будто всё это — просто способ набрать побольше секунд на своём таймере.

Но в тот момент он даже не смотрел на цифры.

Он просто держал его руку — двумя ладонями, и осторожно согревал её своим теплом.

Тепло передавалось через соприкосновение — от пальцев к пальцам. Когда всё вокруг скрывает темнота, тактильные ощущения становятся особенно яркими.

Фу Жанъи чувствовал, как его ладонь обхватывают. Казалось бы, просто держатся за руки, но он вдруг начал осознавать: размер ладони Чжу Чжиси, длину его пальцев, тонкие мозоли на подушечках и у основания ладони… И пустой безымянный палец.

Мысли внезапно перескочили к вечеру в саду. Он вспомнил, как сидел с братом на той скамейке. Отрывки диалога всплыли без приглашения.

— Всё?

Через пару секунд — глухое:

— Угу.

Рука разжалась.

— Спи. Завтра есть чем заняться.

— Чем?

— Завтра узнаешь, — Фу Жанъи убрал руку под одеяло. Она была тёплой. Он даже не знал, куда её теперь деть.

— Ну ладно. Спасибо, что дал подержать. Таймер встал. Сработало.

Послышался шорох ткани. Потом — глубокий выдох. Будто кто-то выдохнул тревогу.

— Спокойной ночи, Фу Жанъи.

Ночь выдалась не самой спокойной.

Не потому что чужая кровать — она, наоборот, была удивительно удобной. Просто Чжиси слишком переживал за своего фиктивного мужа с травматичным детством. Настолько, что заснул в какой-то момент — и оказался в странном сне.

Во сне он встретил юного Фу Жанъи. Подскочил к нему с сияющей улыбкой:

«Привет! Давай дружить!»

Подросток-версия Фу Жанъи уже тогда выглядел так, будто носил траур. И, разумеется, проигнорировал его.

Он был в фазе дифференциации. На нём — намордник и подавляющий воротник. Выглядел он ещё менее располагающим, чем сейчас.

Но Чжиси не сдавался. Вцепился, ходил хвостом, твёрдо решив растопить этого мрачного Альфу.

Финал? Едва Фу Жанъи снял намордник — как вцепился ему в шею.

С преданным остервенением.

— Ты больной?! Я же не Омега! Кусать меня — какой в этом смысл?!

Чжу Чжиси дёрнулся и проснулся.

И — как назло — прямо в тот момент, когда Фу Жанъи заходил в комнату.

Он был уже переодет: светлый вязаный свитер, тёмно-коричневые брюки, подавляющий браслет снова на запястье. От той уязвимости, что была ночью, не осталось и следа.

— Наспался? — голос точь-в-точь, как у того угрюмого подростка из сна.

Чжу, всё ещё ошарашенный, почесал затылок и надуто скривился:

— Я только проснулся…

— А на часах почти полдень, — Фу Жанъи посмотрел на время. — Мама просила позвать тебя на обед.

— Ааа… — Чжиси зевнул, — ладно, иду.

— Она ещё сказала: если ты слишком уставший — я должен принести еду сюда.

Чжу, ворча, соскочил с кровати, в волочащихся тапках побрёл чистить зубы:

— Да ну, с чего бы мне уставать. Я же ничего не делал…

Хотя если так подумать, долго бы он в таком ритме не протянул.

— Может, она не считает, что ты ничего не делал. — Фу Жанъи облокотился на дверной косяк, скрестил руки. — Я сказал, что ты поздно лёг. Похоже, они поняли по-своему.

— А? — Чжу не до конца проснулся, в голове — кисель. — Поняли как?..

Внезапно его осенило. Он сплюнул пену, закашлялся:

— ЧТО?! Неужели она подумала, что мы прошлой ночью занимались… чем-то безнравственным?! Мы даже звуков никаких не издавали! Это же чистейшая клевета!

Фу Жанъи чуть не захохотал от злости и абсурда.

— А может, стоит признать, что в глазах нормальных людей, интимная жизнь официальных супругов — это не… безнравственность?

Чжиси как попало умылся, вышел — весь мокрый и уверенный в своей правоте:

— Я вообще-то девственник. По-моему, это вполне безнравственно!

Дверь осталась открыта настежь.

Фу Жанъи зажал ему рот, шагнул внутрь, прикрыл дверь и тихо шикнул.

— Всё понял, давай теперь вытри своё девственно-чистое лицо, — устало сказал Фу Жанъи.

Его рука была мокрая от чужой воды. Он глянул на неё — и, к своему ужасу, поймал себя на… довольно неприличных ассоциациях.

— Было бы странно, если бы они подумали иначе, — добавил он мрачно. — Значит, ты до этого плохо играл свою роль.

— Ну да, есть такое, — Чжиси уныло промокнул лицо полотенцем. Потом подтянул ворот пижамы, шмыгнул носом, вскинул голову и уставился на Фу Жанъи глазами святого младенца.

— И что теперь? — Фу Жанъи насторожился.

Неожиданно Чжиси шагнул ближе. Нарушил личное пространство. Почти уткнулся лбом ему в грудь:

— Понюхай. От меня пахнет твоими феромонами?

Фу Жанъи даже не стал нюхать. И так знал: вся комната давно пропитана его запахом.

К счастью, Чжиси сам отступил:

— Ну вот. Ни следа. За ночь — и ни капли? Нереально. Разве что если бы ты меня… обнял…

Нет. Объятия — это табу.

Мгновенно отверг эту мысль. Но тут же — озарение.

— Не-не, я придумал.

Фу Жанъи скрестил руки и молча наблюдал: Ну давай, удиви.

И Чжу удивил. Развернулся. И — просто снял пижаму. Спиной. На глазах у топ-Альфы.

Щёлк — будто искры статического электричества пронеслись в воздухе. Перед Фу Жанъи внезапно оказался его голый, бледный, стройный позвоночник.

Тот весь напрягся. Рефлекторно нажал кнопку на браслете — усиление подавления на максимум.

А потом понял, что это — глупо. И совершенно не нужно.

— Я возьму твою пижаму, окей?

Ты сейчас и так в моей...

Фу Жанъи молча наблюдал, как он быстро скидывает с себя ту самую светлую пижаму — и почти без паузы натягивает тёмно-синюю, ту самую, что лежала на спинке дивана. Ту, которую сам носил прошлой ночью.

Чжиси разворачивается к нему, поправляет ткань на плечах, приглаживает взъерошенные от статики волосы — и улыбается. Глаза сверкают, словно стеклянные шарики, и в них — лёгкий озорной блеск, как у человека, который только что провернул что-то почти дерзкое.

— Ну скажи, я же гений?

Фу Жанъи молчал. Он почти не слышал слов — звук отступал, как в воде.

Потому что… она снова закрыта.

Та самая родинка.

Словно маленькое, ни на что не претендующее напоминание — о чём-то личном, невидимом, хрупком.

Голос Чжиси пробился сквозь плотную пелену мыслей, наполнявших голову тяжёлым, почти физиологическим напряжением:

— Теперь пахнет тобой. И выглядит… ну, как будто…

— Как будто что?

http://bllate.org/book/14416/1274458