Готовый перевод Shan You Mu Xi / Есть на горах деревья: Глава 15. Трапеза Сына Неба

Цзян Хэн вбежал обратно в дом и чихнул несколько раз. Он увидел внутри ветхую ширму и низкую лежанку, совершенно пустую. От дальней стены шел коридор, ведущий в другую комнату.

— Хэн-эр! — окликнул Гэн Шу.

Цзян Хэн уже скрылся из виду и отозвался откуда-то издалека, Гэн Шу пришлось идти искать его. Мальчик нашелся в книжном хранилище.

Оно было заполнено древними свитками, покрытыми слоем пыли. Цзян Хэн выглядел так, словно нашел сокровище — книг здесь было намного больше, чем дома! Кроме свитков на бамбуковых дощечках и пергаментных свитков на валиках, было множество черепашьих панцирей!

— Госпожа была права, — сказал Гэн Шу. — Всех книг в Поднебесной не перечитать.

Цзян Хэн улыбнулся, взглянув на него. В этой пыльной, заставленной комнате Гэн Шу вдруг застыл.

Все мучения и лишения, перенесенные ими в пути, в одно мгновение рассеялись от этой улыбки.

— Нужно прибраться здесь, чтобы маме понравилось, когда она придет, — сказал Цзян Хэн.

— Я уберусь, — ответил Гэн Шу. — Бери книги, какие хочешь, и неси в комнату.

Цзян Хэн пошел за ним:

— Не нужно торопиться, время еще есть. Мы ведь уже у подножия трона Сына Неба, о чем ты тревожишься? Никто теперь не придет, чтобы сжечь наш дом.

— Я не могу быть спокоен, — упрямо ответил Гэн Шу.

Цзян Хэн подтолкнул брата, и они пошли в спальню. Он задумался, как же им убираться в такой огромной спальне — тут даже потолки высотой в два чжана.

К счастью, к ним пришли — трое молодых императорских гвардейцев.

— Генерал Чжао приказал помочь прибраться здесь, — сказал один из них. — Пусть двое юных господ пока поживут как смогут. Когда услышите за городскими воротами колокола и барабаны — идите в Главный зал на ужин. Здесь два приема пищи в день — утром и вечером.

Цзян Хэн поспешил поблагодарить. Гэн Шу закатал рукава, в три прыжка взобрался на балку и начал стирать пыль, сказав Цзян Хэну:

— Отойди подальше.

Тот посмотрел немного а потом вышел во двор. Гэн Шу снова окликнул его:

— Не уходи слишком далеко! Я тебя не вижу.

Цзян Хэн даже возмутился слегка:

— Ну и где мне стоять по-твоему?

Гэн Шу вдруг и сам ощутил странность — в последние дни на шее Цзян Хэна словно висел невидимый поводок, и он постоянно боялся, что тот убежит.

Покои были настолько огромными, что трое гвардейцев и Гэн Шу не смогли бы управиться с уборкой меньше, чем за десять дней — за полдня им удалось очистить лишь маленький уголок для сна. Вскоре послышался барабанный бой. Гэн Шу поблагодарил их:

— Братья, идите ужинать первыми.

Гвардейцы ушли. Гэн Шу, взяв Цзян Хэна и разузнав дорогу, повел его в Главный зал на ужин. Слуги подали лаковые коробки с едой, полагающиеся по древнему ритуалу придворным — по пять отделений в каждой. Цзян Хэн тихо объяснил Гэн Шу, что положено есть сначала, что потом, как держать палочки. Гэн Шу, не проявляя нетерпения, слушал и кивал.

— Мы можем начинать есть только после вана[1], — прошептал Цзян Хэн.

[1] «Ван». Опять подчеркивается, что император обладает минимальной властью и является фактически правителем одного своего царства Цзинь. На первом приеме Цзян Хэн обращался к нему высокопарно, книжными фразами — «Сын Неба», но в тексте по обращениям везде можно заметить, что его правителем всей Поднебесной никто не считает.

— А если он не придет, мы так и останемся голодными? — беспечно бросил Гэн Шу.

Цзян Хэн снова прошептал:

— Веди себя прилично, он же Сын Неба.

Хотя характер у Гэн Шу был непростым, он все же был вежлив и спокойно ждал. Наконец пришли Цзи Сюнь и Чжао Цзе, сели за свои столики, и Цзи Сюнь сказал:

— Приступайте.

Чжао Цзе снова сел рядом с Цзи Сюнем, открыл свою коробку и взял палочки.

Цзян Хэн хотел что-то сказать, но удержался. Цзи Сюнь заметил его выражение лица и улыбнулся:

— Что такое?

Цзян Хэн покачал головой:

— Ничего.

Цзян Хэн хотел сказать, что Чжао Цзе — подданный, а Цзи Сюнь — Сын Неба, и они не могут сидеть наравне.

— Генерал Чжао для меня как родной человек, — Цзи Сюнь уловил его мысли. — Я знаю, что это не по ритуалу, просто считайте это семейной трапезой.

— Хорошо, — ответил Цзян Хэн.

Он испытывал искреннее уважение к этому Сыну Неба уже потому, что шестьсот лет назад именно род Цзи объединил расколотую Поднебесную под своей дланью, свергнув прежнего жестокого правителя, и с тех пор простой народ жил в мире и довольстве долгие годы.

Чжао Цзе взглянул на Цзян Хэна, но не произнес ни слова.

— Цзян Хэн, ты видел свою тетушку? — спросил Цзи Сюнь.

Цзян Хэн отложил палочки и вежливо ответил:

— Нет.

Он вспомнил, как в прошлый раз, когда о ней обмолвился Сян Чжоу, матушка пришла в ярость и швырнула в него стол.

Цзи Сюнь улыбнулся:

— Не стесняйся. Мне кажется, ты больше похож на нее.

Цзян Хэн только вежливо хмыкнул, не зная, что ответить, а Гэн Шу и тем более не мог ничего сказать — он не знал ни одного родственника семьи Цзян.

— Генерал Чжао не может разговаривать, — сказал Цзи Сюнь, — но он хороший человек, не бойся его.

Чжао Цзе молча ужинал, палочками перебирая вареные бобы в своей коробке.

Цзян Хэн поспешил ответить:

— Я не боюсь.

Чжао Цзе снова бросил на Цзян Хэна взгляд.

Цзи Сюнь вернулся к трапезе и лишь тогда Цзян Хэн снова принялся за ужин. Спустя некоторое время Цзи Сюнь снова спросил:

— Здешняя пища привычна для Вас?

— Привычна, — Цзян Хэн поспешно отложил палочки и ответил.

Цзи Сюнь улыбнулся. Многие правила ритуала, например, прекращение трапезы при ответе Сыну Неба, ныне не соблюдались даже сановниками во дворце Лояна.

С упадком императорской власти ритуалы остались просто символом, наподобие тех знамен с императорским гербом шестисотлетней давности, которые стояли за стенами дворца. Этот ребенок словно разыгрывал перед ним представление, которое заставляло его вспомнить о многом, и это нравилось ему.

Трапеза Сына Неба состояла всего из порции мяса, порции рыбы, четырех отделений с овощами, и чаши супа. Пшено и бобы были основными блюдами. В коробке Чжао Цзе было мясо, но не было рыбы. А у Цзян Хэна и Гэн Шу мяса было вдвое меньше чем у них, и намного меньше по сравнению с тем, что они ели в Сюньдуне.

Но так даже лучше, думал Цзян Хэн. Сын Неба, несомненно, экономил на еде и одежде ради народа, подавая пример Поднебесной. Как говорится: «Тот, кто ест мясо, низок и не способен на дальние замыслы[2]». Чем меньше ешь мяса, тем труднее затмить твой разум.

[2]  «Тот, кто ест мясо...» (食肉者鄙，未能远谋) фраза приписывается стратегу Цао Гую эпохи Весен и Осеней. «Те, кто ест мясо» — метафорическое описание аристократов, занимающих высокие посты, привыкших к роскоши и недальновидных, неспособных к стратегическому мышлению. Но Цзян Хэн воспринимает это буквально.

— Если что-то понадобится, обратись к любому стражнику, — сказал Цзи Сюнь. — Пусть позовут генерала Чжао.

—Хорошо, — сказал Цзян Хэн. — Благодарю вана.

Цзи Сюнь снова улыбнулся, и в его улыбке была легкая грусть.

***

По дороге в покои.

— У Цзи Сюня был младший брат, — сказал Гэн Шу. — Он женился, и у него родился сын.

С наступлением ночи в Лояне сразу похолодало. Императорская столица находилась севернее Аньяна, и весенний холод вернулся, заставляя Цзян Хэна невольно дрожать, кутаясь в свое пао.

— Я его не встречал, — сказал Цзян Хэн.

— Они погибли, — ответил Гэн Шу. — Вся их семья была убита на дороге неизвестным чжухоу[3].

[3] Чжухоу, «удельный князь». Собирательное название всей аристократической элиты, имевшей власть над уделами, независимо от титула. Скорее всего, имеется в виду ван одного из Сражающихся царств, но мог быть и местный князек при их поддержке. Без мощной силы за спиной вряд ли кто из подданных царства Цзинь осмелился бы на такое.

Цзян Хэн ахнул:

— Как так?

Гэн Шу сказал:

— Не знаю. Просто слышал.

— Где? — недоверчиво переспросил Цзян Хэн.

— В тот год, пока добирался к вам, проходил через города и много чего слышал.

Цзян Хэн потерял дар речи. Гэн Шу продолжил:

— Так что и в Лояне небезопасно.

Цзян Хэну пришлось кивнуть. Гэн Шу снова сказал:

— Поэтому не отходи далеко от меня.

***

Ночью на лежанке было лишь одно стеганое одеяло, да и то тонкое, отдававшее застарелым затхлым запахом.

— Спи, — поправил одеяло Гэн Шу. — Завтра просушим.

Братья залезли под одеяло. Цзян Хэн тихо сказал:

— Зябко.

В покоях, где много лет никто не жил, было влажно и холодно, сквозило из всех щелей. Гэн Шу хотел встать и поискать, чем бы еще укрыться, но Цзян Хэн удержал его:

— Не уходи, только согрелись.

Так что Гэн Шу только подвинул ширму, прикрыв Цзян Хэна от холодного сквозняка.

Руки и ноги Цзян Хэна все еще были ледяными. Гэн Шу под одеялом грел его ладони, как раньше, когда они жались друг к другу у развалившейся стены в заброшенной деревне, ночуя под открытым небом.

— Пойду, попрошу еще одно одеяло, — сказал Гэн Шу.

— Не надо, — сказал Цзян Хэн. — Не надо доставлять людям хлопот.

Он постепенно начинал понимать, возможно, благодаря интуиции, что Сын Неба, должно быть, тоже живет несладко.

Гэн Шу тоже мерз. В конце концов, в дороге они могли хотя бы разжечь костер, прижаться друг к другу у огня и постепенно согреться.

— Разведем огонь, — снова сказал Гэн Шу.

— Где же взять дров? — ответил Цзян Хэн.

Гэн Шу:

— Я схожу, наберу.

Цзян Хэн ответил:

— Боюсь, как бы дом не загорелся, здесь же все из дерева.

Западный дворец давно обветшал, достаточно было бы одной случайной искры, чтобы все вспыхнуло. Подумав об этом, Гэн Шу отбросил эту идею, повернулся к Цзян Хэну, обнял его и прижал к своей груди.

— Не мытые, — Цзян Хэн коснулся волос Гэн Шу. — От нас пахнет. Завтра найдем, где помыться.

Он дрожал от холода. Гэн Шу был крепче, но ненамного. Цзян Хэну пришлось, положив голову на его руку, прижаться к его груди, стараясь отдать ему немного тепла в ответ. Сильное биение сердца Гэн Шу, которое он чувствовал через тонкую ткань нижней рубахи, дарило ему чувство покоя.

Словно внутри него было яркое и горячее ядро, заменявшее в холодную ночь угли костра и непрерывно согревавшее его.

Цзян Хэн обхватил шею брата, а другой рукой слегка надавил на затылок, чтобы тот положил голову на его руку.

Гэн Шу просунул руку под нижнюю рубаху Цзян Хэна, нежно провел ладонью по его пояснице и положил ее на то место, где когда-то был ожог. Он поглаживал это место снова и снова, словно желая влить в него какую-то силу, чтобы рана зажила окончательно, не оставив следов. Под шрамом от ожога родимого пятнышка уже не было видно, словно новая жизнь наложилась на прежнюю и скрыла ее. Их безмятежные дни в Сюньдуне остались далеко в прошлом.

— Еще мерзнешь? — тихо спросил Гэн Шу.

Их губы почти соприкасались. Гэн Шу смотрел в глаза Цзян Хэну, а потом опустил взгляд на его нежные губы.

Цзян Хэн приложил ладонь к груди Ген Шу:

— Твое сердце так часто бьется.

Он постепенно согревался, и возможно, из-за учащенного сердцебиения тело Ген Шу тоже стало горячим.

— Не лазай по мне руками, — вдруг сказал он.

Цзян Хэн: «?»

Он почувствовал, что с телом Гэн Шу творится что-то странное, и сам испытал легкое непонятное чувство. С таким ощущением он столкнулся впервые в жизни и не мог объяснить, откуда оно взялось.

— Почему?.. — начал было Цзян Хэн.

— Не знаю, — в смешанных чувствах нахмурился Гэн Шу. Он перехватил ладонь Цзян Хэна и показал ему, чтобы тот положил ее ему на спину, просунув руку под нижнюю рубашку.

— У меня руки холодные, — тихо ответил Цзян Хэн.

— Ничего, — ответил Гэн Шу.

Цзян Хэн положил руку на спину Гэн Шу, но вскоре беспокойно с нескромным любопытством скользнул к его животу.

— Не играй с моей палкой, — Гэн Шу не знал, смеяться ему или плакать. — У тебя своей нет? — и снова перехватил любопытную ладонь Цзян Хэна.

Цзян Хэну вдруг стало неловко. Он убрал руку, и прикоснулся к нефритовому диску на груди Гэн Шу. На сей раз Гэн Шу не стал его останавливать, только сказал:

— Спи.

— Мгм, — послушно хмыкнул Цзян Хэн.

У Гэн Шу уже было тело юноши, руки и ноги вытянулись, запястья стали такими же крепкими, как у Чжао Цзе. Одной рукой он обнимал Цзян Хэна за талию, крепко прижимая к себе. Каждый вдох и выдох были наполнены ароматом весенних персиковых цветов[4].

[4] «Аромат весенних персиковых цветов» — метафора пробуждения или расцвета влюбленности.

***

Оглушительный резкий звук заставил Цзян Хэна вздрогнуть и мгновенно проснуться.

Гэн Шу тоже впервые слышал утренний колокол Лояна и не ожидал, что он будет таким громким.

— Что случилось?!

Гэн Шу сказал:

— Бьют в колокол, будят людей.

Звон огромного колокола гремел над императорской столицей как гром. Шестьсот лет этот звук был голосом Поднебесной и разносился на сотни ли волна за волной, волна за волной.

Тревога Цзян Хэна улеглась. Это была самая спокойная ночь с начала их путешествия. Он протер глаза и поднялся, обнаружив, что Гэн Шу уже одет и сидит на краю кровати, рассеянно глядя в окно.

— Я нашел, где можно помыться, — сказал Гэн Шу. — Позавтракаем, и пойдем туда вместе.

Гэн Шу принес горячей воды, чтобы Цзян Хэн почистил зубы и умылся, и повел его в Главный зал завтракать. Утреннее солнце заливало все вокруг, в Лояне стало гораздо теплее. Как и вчера, они дожидались императора к завтраку, но Цзи Сюнь и Чжао Цзе не пришли. Цзян Хэн ждал, пока слуга не сказал:

— Прошу вас, юные господа, приступать к трапезе.

Лишь тогда Цзян Хэн взял палочки.

После завтрака Гэн Шу сказал:

— Пойдем мыться.

http://bllate.org/book/14344/1270574