Готовый перевод Transmigrated to the Republic Era: Stitching My Way / Открыть ателье в эпоху Миньго (Трансмиграция) [❤️]: Глава 148. Язык чешется

Гневный окрик раздался столь внезапно, что Чжу Жэньцина будто толкнуло в спину долетевшим от двери голосом, колени его подломились, и он без сил опустился наземь.

Повернув голову, он напоролся взглядом на пронизывающий холодом взор мужчины, по спине у него пополз озноб, он растерянно приоткрыл рот:

— Я...

— Вон, — Цзе Юань выдавил из себя это слово сквозь стиснутые зубы, не желая слышать от него ни полслова объяснений.

Чжу Жэньцин сомкнул губы, потухший взгляд его опустился, он не стал тратить лишних слов.

Затем, упёршись руками в пол, он медленно поднялся на ноги, увидел безмятежное лицо юноши на кровати, и так и застыл у постели, не шелохнувшись, будто уже окончательно пришёл в себя.

Тот краткий миг ужаса был вызван даже не столько острым, как лезвие ножа, взглядом мужчины, сколько собственной внутренней робостью и смятением, что разом захлестнули душу.

После краткой растерянности он, напротив, постепенно успокоился.

Бледноватые тонкие губы разомкнулись, и он произнёс с обречённостью человека, которому уже нечего терять:

— Я не уйду. Я останусь, чтобы заботиться о господине.

— Ты — заботиться? Пользоваться его беспомощностью под видом заботы? — Цзе Юань, в кои-то веки потеряв хладнокровие, искренне недоумевал, откуда у него такая бессовестная наглость оставаться здесь, и отчеканил ледяным тоном: — Я его муж!

— И что с того? — Чжу Жэньцин слегка наклонил голову, бросил в его сторону взгляд, полный мрачной тоски. — Господин уже сказал тебе, что хочет развода.

Уголок губ Цзе Юаня дёрнулся, лицо сделалось ещё суровее:

— Ну и? Какое это имеет отношение к тебе, постороннему человеку?

— Я посторонний, но и ты рано или поздно им станешь, — Чжу Жэньцин парировал почти машинально, и в голосе его прорезались нотки застарелой обиды: — Что у тебя есть, кроме денег? Эгоистичный, взбалмошный, непостоянный. Ты его совершенно не достоин.

— ...Шумно же здесь, — раздались вдруг негромкие, словно спросонья, слова.

Внезапно в комнате зазвучал иной голос — слегка хрипловатый и низкий, и двое, что только что сверлили друг друга яростными взглядами, оба замерли в изумлении.

Цзи Цинчжоу с трудом ворочал отяжелевшими, вязкими мыслями, хмуря брови, и наконец разлепил веки.

Мутный взгляд обвёл полумрак комнаты и в конце концов остановился на худощавом юноше, застывшем возле кровати.

В тот самый миг, когда их взоры встретились, Чжу Жэньцина захлестнуло смятение, дар речи пропал напрочь.

Он не знал, сколько из сказанного только что услышал Цзи Цинчжоу и что именно тот теперь понял, раскрыл было рот, чтобы объясниться, но горло словно свело судорогой — ни звука не вырвалось наружу.

— Сяо Чжу... выйди, — голос его прозвучал тихо, но слова были произнесены на редкость внятно.

Лицо Чжу Жэньцина мгновенно побелело, он прошептал дрожащим голосом:

— Господин...

Цзи Цинчжоу раздражённо смежил веки:

— Выйди.

Видя это его недовольное выражение, Чжу Жэньцин ощутил, будто на сердце ему выплеснули целый таз ледяной воды — до того нестерпимо холодно стало в груди.

В конце концов он опустил взгляд, медленно развернулся, сделал шаг и вышел в коридор, залитый пустым, рассеянным светом ламп.

Пока юноша, ступая неверной походкой, словно призрак, удалялся прочь, Цзе Юань тотчас же затворил дверь и дважды повернул ключ в замке.

У Цзи Цинчжоу раскалывалась голова, он потёр виски, упёрся руками в постель и слегка приподнялся, садясь повыше.

Поднял глаза — и увидел в рассеянном мутноватом ореоле света, что падал от изголовья кровати, как некто в полном безмолвии скинул с себя пиджак, затем расстегнул манжеты сорочки и подвернул рукава, сделав два оборота.

На стене позади мужчины застыла высокая, мрачная тень, казавшаяся такой непроглядно-серой, будто вот-вот поглотит его целиком.

Цзи Цинчжоу смутно ощутил, как от этого тяжёлого молчания веет гнетущей, почти грозовой тяжестью.

Он уже собирался привести мысли в порядок, подобрать слова и хоть что-то сказать, как вдруг увидел, что мужчина с грозно потемневшим взором направляется прямо к нему.

— Что это у тебя за взгляд? Мутировал, что ли?

Цзе Юань, однако, хранил молчание. Усевшись на край кровати, он наклонился и обнял юношу за спину, широкой ладонью без труда зажал его щёки и приподнял лицо. Смежив веки, он склонил голову и поцеловал его в приоткрытые губы.

В глубине души у него бурлила густая, едкая ревность и злость, и в переплетении губ и зубов он поначалу хотел куснуть со всей силы, до крови, до боли, чтобы преподать ему урок.

Но едва стиснул юношу в объятиях, как давно забытое душистое тепло мгновенно пронзило руки и разлилось по всему телу.

Сердце его дрогнуло, не в силах причинить боль, и в конце концов он лишь легонько притёр клыками язык юноши да предостерегающе прикусил его нижнюю губу.

Тем не менее Цзи Цинчжоу тотчас же гневно оттолкнул ладонью его лицо и холодно спросил:

— Ты с ума сошёл?

Цзе Юань с мрачным лицом, опустив ресницы, пристально глядел на него. Взгляд его был неподвижен и суров:

— Теперь ты доволен?

— Чем это я должен быть доволен?

— Меня не было, а ты столько выпил. Кого завлечь хотел?

— Я же дал тебе ключ.

— Опоздай я хоть на шаг, он бы уже поцеловал тебя в щёку.

Цзи Цинчжоу слегка замялся. После того как его и целовали, и кусали, хмель уже заметно выветрился, и по предшествующим событиям он в общих чертах разобрался, что же здесь только что произошло.

Однако допросный тон собеседника вызвал у него изрядное раздражение, и он бросил с показным безразличием:

— Ну поцеловал бы, и что с того? Не в постель же легли.

— Цзи Цинчжоу! — Цзе Юань плотно сжал губы, сдерживая гнев. — Тебе непременно надо быть таким распущенным?

— Распущенным? — Цзи Цинчжоу на мгновение умолк, а затем на губах его заиграла холодная усмешка. — Да, я такой и есть. Значит, тебе можно покупать золотые браслеты своей цинмэй-чжума¹, а мне и выпить нельзя? С какой это стати?

Примечание 1: Китайская идиома: 青梅竹马 (qīngméi zhúmǎ), дословно: «зелёные сливы и бамбуковая лошадка». Означает друзей детства, мальчика и девочку, которые вместе росли и играли с ранних лет. Часто подразумевает романтическую привязанность или глубокую давнюю связь между мужчиной и женщиной, знакомыми с детства.

Едва Цзе Юань увидел это его полное безразличия выражение лица, как у него тотчас заныло в корнях зубов и возникло неудержимое желание заткнуть собеседнику рот, искусать ему губы так, чтобы он не мог вымолвить ни слова.

Но прежде чем он успел претворить это в действие, он внезапно уловил в речи собеседника некую странность и переспросил:

— Цинмэй-чжума?

— Что, хочешь теперь отпереться? Улица Гулоу, ювелирная лавка, золотой браслет. Ты сам прекрасно знаешь, что сделал.

— Так ты видел? — Цзе Юань, казалось, вдруг осознал, отчего тот так злился весь вечер, и сам того не замечая, сбавил напор. Он принялся внятно объяснять: — То была моя старшая двоюродная сестра. Я же говорил тебе о ней. Она скоро обручится, и я должен был от лица отца передать ей поздравительный дар, но не знал, что именно выбрать, вот и предоставил ей выбрать самой. Сегодня воскресенье, в её училище занятий нет. А ты что подумал?

— Твоя двоюродная сестра тоже из Цзиньлинского женского училища...

Договорить он не успел. Увидев, каким взглядом — будто на несмышлёныша — смотрит на него Цзе Юань, он сразу понял, что тот не лжёт.

Осознав, что сам же и устроил эту нелепую сцену, Цзи Цинчжоу вдруг страшно смутился, на лице его проступила краска стыда. Он отвёл взгляд и, прочистив горло, сказал:

— Ну извини тогда. Выходит, я неправильно понял.

В такой явной растерянности он оказывался нечасто, и лицо его вмиг залилось густым румянцем.

В тусклом, зыбком свете лампы раскрасневшаяся кожа его выглядела так, будто созрела до предела.

При виде этого зрелища Цзе Юань мгновенно растерял весь свой гнев, не удержался и поднял руку, приложившись прохладной тыльной стороной ладони к его тёплой, нежной и гладкой щеке. Голос его смягчился:

— Зачем ты приехал в Нанкин?

— У тебя свои дела, а у меня, естественно, своя работа, — Цзи Цинчжоу смахнул его руку и отговорился первым, что пришло на ум.

— И почему же ты не известил меня заранее?

— Хотел сделать тебе сюрприз, а кто ж знал... — Цзи Цинчжоу скривил уголок губ, поднял глаза и встретился с его пристальным, неотрывным взглядом, после чего легонько фыркнул: — Я ещё про себя подумал: если даже Цзе Юаньбао способен испортиться, значит, во всём мире не осталось ни единого порядочного мужчины.

— В особенности ты, — нарочито добавил Цзе Юань.

— Да-да, конечно, я ужас до чего плох, я — свирепый дьявол, и больше всего на свете люблю лакомиться такими нежными, чистыми и невинными мальчиками, как ты, — Цзи Цинчжоу нёс в ответ совершенную околесицу.

Договорив, он, похоже, сам же развеселился от собственных слов, и на лице его мелькнула лёгкая усмешка.

Изящные и тонкие черты юноши всё ещё хранили на себе отпечаток лёгкого, туманного хмеля. Стоило ему прищуриться и улыбнуться, как в его мягких, блестящих глазах тотчас заплясали яркие искорки влажного света, невольно заставляя всякого, кто видел это, замереть в немом восхищении и забыть обо всём на свете.

Цзи Цинчжоу, заметив, что Цзе Юань лишь молча смотрит на него, не произнося ни слова, поднял руку и легонько ущипнул его за щёку:

— Чего застыл? Есть ещё за что меня покарать?

Цзе Юань перехватил его руку, сжал в своей ладони и, не меняясь в лице, произнёс:

— Не двигайся. Дай мне посмотреть на тебя.

Цзи Цинчжоу изогнул бровь:

— И что, за два дня разлуки я похудел?

Цзе Юань безмолвно покачал головой. Не прошло и десяти секунд этого молчаливого зрительного поединка, как он, будто заворожённый взглядом юноши, не в силах совладать с собой, наклонил голову и коснулся кончиком носа его носа, а затем, вновь смежив веки, продолжил целовать его губы.

В обжигающе горячем дыхании Цзи Цинчжоу чувствовал, как его губы и язык раз за разом кусают и пощипывают, так что кожа на губах уже саднит, они немеют и пылают жаром.

Он не выдержал, чуть отвернул голову и тихо предупредил:

— Смотри не прокуси до крови. Мне завтра чуть свет на поезд обратно садиться.

— Приехал сюда, а теперь хочешь уехать?

Едва он заикнулась о том, что надо садиться на поезд, как Цзе Юань тотчас вспомнил, с кем именно тот проделал сей путь.

Стоило связать это с недавними событиями, и в груди у него вновь всё стеснилось и зажгло мучительным огнём. Он глухо, низким голосом произнёс:

— Не возвращайся.

Цзи Цинчжоу ответил не раздумывая:

— Нельзя. Мне ещё на работу идти.

— ... — Цзе Юань безмолвствовал, лишь его спокойные глаза-фениксы неотрывно, словно стрелы, целились прямо в него.

— Ну что опять? — спросил Цзи Цинчжоу, подняв руку и погладив его строгие, чётко очерченные брови. — Какое слово тебе вновь пришлось не по нраву?

Цзе Юань, глядя в его сияющие, сверкающие в свете лампы глаза, внезапно заговорил размеренным тоном:

— Таких, как ты, вообще-то лучше всего запирать взаперти. Чтобы понапрасну не вводил в искушение тех, кто не искушён в делах сердечных, оставляя в их душах мимолётный, но потрясающий образ, и при этом совершенно не желая нести за это никакой ответственности.

Прежде он полагал, что его собственное погружение в пучину чувств, столь искусно сотканных им, было делом случая, чем-то исключительным. Но увидев скорбную, полную тоски и обиды спину удалявшегося Чжу Жэньцина, он переменил своё мнение.

А что, если бы он оказался тем, кого не выбрали? Ему и помыслить об этом было страшно...

В глубине души он считал, что Цзи Цинчжоу обладает настоящим талантом взращивать безумцев.

— Стало быть, я во всём виноват? — Цзи Цинчжоу игриво вскинул брови и, сложив ладони вместе, протянул их ему. — Тогда покарай меня!

Цзе Юань опустил взгляд на протянутые ему руки, ресницы его едва заметно дрогнули.

— Ты сам это сказал, — ответил он тихо и сдержанно.

С этими словами он поднял руку и медленно, с глубокой серьёзностью обхватил оба его запястья, подтянул их к своим губам и, прижав к собственной щеке, нежно поцеловал.

Уловив знакомый душистый аромат, что струился от кожи на запястьях, он, словно поддавшись неодолимому соблазну, вновь склонился и уткнулся лицом в изгиб его шеи, глубоко вдыхая этот запах и оставляя на коже след за следом.

Тёплое благоухание, исходившее из распахнутого ворота, постепенно окрасило всё его тело алым румянцем.

Цзе Юань, подавляя бешеное биение сердца в груди, вытянул руку и выдвинул ящик прикроватной тумбочки. Нашарив там некую коробочку, он вложил её в ладонь Цзи Цинчжоу и, с пунцовыми до самых кончиков ушей, спросил едва слышным шёпотом:

— Взгляни, годится ли это?

Цзи Цинчжоу, у которого мысли уже совсем помутились от поцелуев, внезапно ощутил в руке холодок маленькой жестяной коробочки и мигом пришёл в себя.

Поднеся коробочку к глазам и пробежавшись взглядом по надписям на двух языках, он изумлённо спросил:

— Откуда здесь такая вещь? В каждом номере, что ли?

Цзе Юань с напускным спокойствием ответил:

— Гостиница, которую держат французы. А ты как думаешь?

— О, да ты, я погляжу, неплохо разведал обстановку. Приехал сюда и, видать, времени зря не терял, — усмехнулся Цзи Цинчжоу с многозначительным намёком. Прекрасно понимая, что следующие его слова неминуемо навлекут на него же пытку, он всё же честно произнёс: — Думаю, можно. Безвредное и неядовитое.

— Угу, — коротко и бесстрастно отозвался Цзе Юань, а затем тут же наклонился, обнимая его и целуя, и незаметно забрал коробочку из его пальцев.

***

На следующий день, уже и не разобрать — утро ли, полдень ли, — Цзи Цинчжоу разбудили доносившиеся из коридора за дверью шаги проходящих мимо людей.

Он с трудом разлепил веки в полудрёме, и первым, что бросилось ему в глаза, были полураздвинутые занавески да отражённое в арочном окне чистое, яшмово-прозрачное голубое небо.

В комнате воздух, казалось, был душноват и жарок. Одеяло, хоть и было уже сброшено в изножье кровати, спина и грудь всё равно покрывались лёгкой испариной.

Цзи Цинчжоу затуманенным со сна взглядом скользнул по своему телу вниз. На его груди, небрежно прикрытой распахнувшимся спальным халатом, были рассыпаны, словно звёздочки или лепестки, алые следы-отметины. А ещё ниже — поперёк талии его обхватывали, скрестившись, две руки, на коже которых явственно проступали верёвки синеватых вен — похоже, его продержали в этих объятиях уже очень долго.

Он протянул руку и легонько толкнул сжимавшую его конечность, намереваясь повернуться и глотнуть свежего воздуха, однако от этого движения тот, кто лежал сзади, лишь крепче сомкнул кольцо своих рук.

Пылающая жаром широкая грудь плотно прильнула к его спине, и даже стук сердца сделался отчётливо слышен.

Цзи Цинчжоу, оказавшись в столь неудобном положении, поневоле извернулся в кольце этих объятий, чтобы повернуться лицом. Он-то думал, что Цзе Юань ещё не проснулся, но, обернувшись, тут же напоролся взглядом на пару ясных и безмятежных очей.

В тот самый миг, когда их взоры встретились, перед мысленным взором Цзи Цинчжоу тотчас промелькнуло множество смутных, расплывчатых картин, которые вовсе не следовало прокручивать в памяти. Он немедля отвёл глаза и уставился на лёгкий газовый полог над кроватью.

После минувшей ночи он теперь даже взглядом боялся лишний раз встретиться с этим человеком, панически страшась, как бы тот не истолковал его взор превратно или как бы на него вдруг снова не накатила жажда, и он не принялся бы опять с головы до ног безостановочно покрывать его поцелуями.

Ведь всякий раз после поцелуев непременно наступал момент, когда сдержаться уже не было никакой возможности, и начиналось повторение одного и того же действа.

— О чём задумался? — Цзе Юань, видя, что он проснулся, но лежит молча, без единого звука, просто вытянувшись на его руке и рассеянно глядя в потолок, не удержался и с участием поинтересовался.

— Эх... — Цзи Цинчжоу протяжно вздохнул и с чувством произнёс: — Как же я тоскую по тем временам, когда твои глаза ещё не исцелились.

Цзе Юань, хоть и догадывался, что ничего хорошего из его уст дальше не последует, всё же с неподдельным интересом спросил:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Да то, что когда кое-кто был в самом жалком положении, и поцеловать-то не мог, и обнять толком не умел, оставалось только, будучи слепым, впустую кипятиться и нервничать, — Цзи Цинчжоу продолжил свои насмешки в полушутливом тоне: — А уж если совсем приспичит поцеловать, так приходилось, набравшись наглости, клянчить: «Поцелуй разок», «Ну поцелуй ещё разок» — умолять меня, чтобы я соблаговолил одарить тебя поцелуем. Ох, до чего же жалкое было зрелище!

— ...

Цзе Юань скользнул взглядом по его припухшим, алым и влажным губам и произнёс:

— Снова язык чешется?

Едва он завёл об этом речь, как Цзе Юань вновь припомнил тогдашнюю досаду и, не сказав ни слова, без предупреждения приподнялся на локте.

Сперва он намеревался всего лишь чмокнуть его, но стоило опустить взгляд, как глазам его предстала длинная изящная шея юноши, открывшаяся в беспорядочно распахнувшемся спальном халате, и белоснежная, подобная нефриту кожа, на которой пламенели пёстрые следы-отметины. Взор его мгновенно стал на несколько тонов темнее.

— Нельзя, даже не надейся. Честное слово, сломаюсь, — стоило ему встретиться с этим взглядом, как Цзи Цинчжоу сразу понял, что вертится в голове у этого парня, и пригрозил: — Учти, гарантии на меня нет. Ты чего хочешь — одноразовое удовольствие или на веки вечные?

Цзе Юань судорожно сглотнул, кадык его дёрнулся, и он произнёс:

— Внутрь не буду.

— Один и тот же трюк, и ты думаешь, я куплюсь на него во второй раз? — холодно бросил Цзи Цинчжоу.

Видя, что собеседник по-прежнему не сводит с него глаз, он подцепил тонкое одеяло, натянул его до самой груди и перевёл разговор на другое:

— Я умираю с голоду. Со вчерашнего вечера ничего не ел. Сейчас, поди, уже почти полдень?

— Не поев, отправился пить? — Цзе Юаня, как и следовало ожидать, удалось отвлечь от прежних мыслей. Он с лёгкой досадой ущипнул его за щёку и сказал: — Вставай, пойдём обедать.

— Не могу встать. Обессилел от голода.

— От голода обессилел или... — проговорил Цзе Юань, и ладонь его, что обнимала юношу за поясницу, многозначительно скользнула вдоль позвоночника вниз.

Хоть и разделял их тонкий слой шёлкового спального халата, но, быть может, оттого, что они слишком хорошо знали тела друг друга, одного лишь ощущения жара от прикосновения подушечек пальцев оказалось достаточно, чтобы по всему телу Цзи Цинчжоу пробежала лёгкая дрожь, словно от удара током.

Он притворился, что ему всё нипочём, и с насмешкой бросил:

— Да просто слишком голоден. Ты-то что о себе возомнил? Не переоценивай свои силы.

Цзе Юань, услышав это, даже бровью не повёл и поддакнул:

— Угу. Есть куда расти. Нужно ещё больше практиковаться.

У Цзи Цинчжоу от этих слов тотчас ослабели ноги, и он поспешил сменить тему:

— Хватит болтать. Быстро принеси мне миску каши, иначе ты сейчас же узришь, как моя душа отойдёт на Западное Небо.

— Не говори таких недобрых слов, — строго предостерёг его Цзе Юань, но всё же склонился и ещё несколько раз поцеловал его в щёки, прежде чем подняться с постели и пойти переодеваться.

Цзи Цинчжоу, закутавшись в одеяло, повернулся на бок и, увидев, как тот подбирает с пола сорочку и брюки, собираясь переодеться в уборной, немного поразмыслив, сказал:

— Не хочу надевать грязную одежду. Поищи мне потом что-нибудь подходящее по размеру. И заодно передай сяо Чжу, что сегодня я не уеду, пусть поменяет билет на завтра. И ещё не забудь сказать ему, чтобы сходил в ресторан поесть, пусть запишет на мой счёт.

Услышав эти слова, Цзе Юань обернулся и ледяным тоном спросил:

— Ты всё ещё намерен держать его при себе?

— Раз уж привёз его сюда, надо же и отвезти обратно, — Цзи Цинчжоу искренне поражался его ревнивому пылу и принялся увещевать его ласковым тоном: — Я со всем разберусь. Поверь мне, ладно?

— Даю тебе последний шанс, — хоть Цзе Юань и сказал так, но, переодевшись и выйдя из уборной, он, словно всё ещё не успокоившись, поднял одеяло, поплотнее закутал в него Цзи Цинчжоу и наказал: — Веди себя смирно. Жди меня здесь.

http://bllate.org/book/14313/1609810