Готовый перевод Transmigrated to the Republic Era: Stitching My Way / Открыть ателье в эпоху Миньго (Трансмиграция) [❤️]: Глава 140. Я консервативен

После полудня кабинет, расположенный в северо-восточном углу второго этажа, был объят особенно умиротворённой тишиной.

Закончив прорисовку детализированных технологических схем для двух новых моделей, Цзи Цинчжоу убрал эти листы в конверт для бумаг с оттиском «Шицзи» и снаружи надписал соответствующие номера изделий.

Впоследствии при обсуждении с фабрикой тонкостей изготовления одежды эти записи станут архиважным подспорьем.

Поднявшись, он поставил конверт на книжную полку, потянулся всем телом, размял плечи, а затем вновь опустился за стол-бабочку. Взяв чашку, он отпил глоток уже остывшего чая, вытащил альбом для рисования, взял карандаш и продолжил набрасывать эскизы.

Согласно первоначальному расписанию, далее ему следовало спуститься вниз и заняться пошивом образцов. Однако заказ госпожи Лу был весьма срочным, поэтому работу по раскрою и примерке нескольких фасонов попроще он перепоручил Е Шутуну, сам же сосредоточился на обдумывании концепции наряда для госпожи Лу.

Судя по тому, что рассказала Лу Сюэин, ей полюбился стиль готовой одежды из весенне-летней коллекции его модного дома, а это означало, что её эстетический вкус склоняется скорее к девичьей живости и романтичной мечтательности.

Но вместе с тем в качестве ориентира она указала самое зрелое и элегантное платье из предыдущей линейки — облегающее длинное изделие из нежно-зелёного шёлка, которое в роли вечернего туалета не утрачивало ни роскоши, ни утончённого изящества.

Цзи Цинчжоу осмыслил это и решил, что ей нужно нечто такое, что смогло бы одновременно явить очарование её живой и свободной души и при этом оказаться достаточно эффектным, чтобы поразить взоры гостей великолепием и красотой.

Подумав об этом, он взялся за карандаш и набросал на бумаге стройный, изящный силуэт манекенщицы. Плавными, округлыми линиями он обозначил на фигуре длинное приталенное платье с асимметричным вырезом на одно плечо.

Внутренний слой из мягкого светло-зелёного шёлка, поверх — полупрозрачное белое кружево. Не облегающий, но достаточно струящийся и послушно облекающий тело свободный крой.

В качестве выражения той самой живости он добавил на левую сторону лифа атласный узел с одной петлёй, от которого ниспадала бы с плеча расшитая цветами газовая вуаль, точно широкая орденская лента, что опоясывала талию и соединялась с левой проймой на спине.

Дойдя до этого момента, Цзи Цинчжоу невольно остановил руку и на мгновение задумался, глядя на изображённое на листе платье. Ему почудилось, что он несколько отклонился от цели.

Если госпожа Лу желала получить наряд в стиле чистой, непорочной девушки, и просто пойти в нём на садовую вечеринку, устроенную друзьями, то этот вариант был бы весьма уместен.

Однако для наряда, в котором предстоит появиться хозяйке праздника и провести весь вечер с ужином и танцами, оно выглядит несколько пресновато.

Даже если он сейчас примется играть с цветом и добавит на газовую вуаль яркие, объёмные многоцветные бутоны, платье всё равно останется чересчур чистым и мечтательным, ему будет недоставать той ослепительной, роскошной чувственности, что поражает с первого взгляда.

Цзи Цинчжоу нахмурил брови, долго не находя способа исправить положение, затем решительно отбросил карандаш и, откинувшись на спинку стула, устремил взгляд в окно, погрузившись в раздумья.

Кружевные занавески на окнах были подобраны шнурами. В распахнутую створку с улицы врывался ветерок, колыхавший листву платанов, и доносил до слуха тонкое стрекотание насекомых.

Время близилось к четырём часам пополудни, тучи по-прежнему сбивались в плотную завесу, воздух был напитан влагой, словно природа вынашивала дождь.

Цзи Цинчжоу смежил веки, подумав, что не лучше ли будет передохнуть, полистать какую-нибудь книгу — глядишь, и озарение снизойдёт.

Только он собрался подняться, как заметил бабочку. Взмахивая крыльями, она опустилась на стебель алой розы, стоявшей в маленькой фарфоровой вазочке на углу стола.

Он тотчас замер, наблюдая за медленными движениями трепещущих крыльев, и в голове его вдруг промелькнула искра вдохновения.

Не мешкая, он распахнул коробку с красками, смочил кисть и замешал на палитре тот самый мерцающий, переливчатый оттенок павлиньей зелени, который наиболее походил на увиденное им воочию. Затем прямо кистью набросал на листе бумаги изображение бабочки — словно живой.

Та упорхнула ещё до того, как он завершил рисунок, будто была духом, посланным на крыльях вдохновения; мелькнув лишь на миг, она исчезла без следа.

Вскоре за окном заморосил мелкий, шелестящий дождик.

Цзи Цинчжоу вытянул руку и затворил окно, опасаясь, как бы косые струи не замочили наброски.

Затем он снова перевернул страницу на чистый лист и, пока вдохновение не улетучилось, поспешно взялся за карандаш.

Это всё то же приталенное платье с асимметричным вырезом на одно плечо, только теперь естественно ниспадающую юбку он переделал в пышный «рыбий хвост» с небольшим шлейфом.

Подол предполагал трёхъярусную каскадную композицию: самый нижний слой будет из павлиньего зелёного шёлка, средний — из светло-золотистого газа, а внешний — из полупрозрачного шифона цвета павлиньей синевы.

На светло-золотистом газовом полотнище юбки, а также на лифе и талии платья он набросал множество бабочек, каждая из которых отличалась по форме и позе. Впоследствии эти изящные узоры будут вышиты французским бисером и стеклярусом — вещь получится абсолютно роскошной, ослепительно прекрасной и невероятно трудоёмкой работы.

Дойдя до этого этапа в разработке наряда, Цзи Цинчжоу уже счёл его достаточно великолепным и не нуждающимся в дальнейших дополнениях.

Однако, принимая во внимание требования приличий, он всё же пририсовал фигуре манекенщицы длинные белые перчатки выше локтя, а также накидку из органзы с тиснёными золотом узорами в виде бабочек.

Лишь завершив детальную проработку человеческой фигуры и тонкостей фасона, он вновь взялся за кисть с гуашью, замешал цвета и, в точности следуя тому сочетанию фактур и оттенков, что представил в уме, приступил к раскрашиванию эскиза.

Он как раз наносил базовый тон платья, переходя от светлых слоёв к более тёмным, когда в дверь за его спиной внезапно постучали, нарушив царившую вокруг тишину.

Цзи Цинчжоу, всецело поглощённый рисунком, не отозвался. Лишь когда позади раздался резкий щелчок выключателя и свет над головой внезапно вспыхнул, отчего краски на бумаге сделались заметно ярче и сочнее, он с запоздалым удивлением осознал, что из-за дождя за окном порядком стемнело.

Хотя на самом деле ещё не было и пяти часов пополудни.

Повернув голову, он взглянул на вошедшего. Увидев, что это Цзе Юань, он вновь отвернулся и, никуда не торопясь, обмакнул кисть в краску, чтобы затемнить и углубить тени в складках наряда.

Цзе Юань притворил за собой дверь, подошёл к столу и, глядя на него сверху вниз, спросил:

— Что значит «не возвращаешься домой»?

Цзи Цинчжоу знал, что разговор пойдёт именно об этом, и с ленцой в голосе ответил:

— В прямом смысле и значит. Собрался съехать, вот и всё.

— У тебя даже мебели ещё нет, где ты жить-то собрался?

Цзи Цинчжоу мотнул подбородком в сторону:

— Ну, там же есть кровать.

Цзе Юань повернул голову и увидел, что возле полуприкрытых жалюзи неизвестно когда успела появиться примитивная раскладная кровать-раскладушка, поверх которой лежал свёрнутый тюфяк.

На самом деле, едва переступив порог, он сразу заметил эту деревянную раскладушку, но подсознательно отмахнулся от увиденного, отказываясь верить, что Цзи Цинчжоу и впрямь способен спать в подобном месте.

При виде этого зрелища он невольно нахмурился:

— Голые доски, как ты на них уснёшь?

— Я велел сяо Чжу купить мне тюфяк и подушку. Будь покоен, я не из тех, кто станет изводить себя лишениями.

Едва он с такой откровенной прямотой произнёс это, как в дверь требовательно застучали. Чжу Жэньцин, взвалив на одно плечо скатанный ватный матрас, а в другой руке держа простыню и лёгкое одеяло, распахнул дверь и вошёл со словами:

— Господин, я принёс то, что вы просили.

— Как раз вовремя, — Цзи Цинчжоу откинулся на спинку стула, взглянул на тюфяк, что нёс его ассистент, и распорядился: — Положи на кровать.

— Слушаюсь, господин.

Чжу Жэньцин только было проворно отозвался, но, войдя и завидев, что в комнате торчит и этот вечно с холодной миной господин Цзе, тут же опустил глаза и отвёл взгляд в сторону.

Он никогда не питал особой симпатии к этому двоюродному брату своего господина. С виду взрослый мужчина, а всё липнет к нему: каждый день вместе едят, вместе домой возвращаются.

И всякий раз, когда этот тип оказывается рядом, он всеми правдами и неправдами норовит перетянуть внимание господина на себя, отчего тот никак не может сосредоточиться на работе, — ну чистое ребячество, право слово.

Продолжая втихомолку злословить про себя, он водрузил свежекупленный тюфяк на раскладушку и осведомился:

— Господин, позволите застелить?

Цзи Цинчжоу отозвался без особого пыла:

— А, ну давай.

Чжу Жэньцин управился с этим делом весьма споро: прихватив сухую тряпицу, он обмахнул пыль с поверхности кровати, затем аккуратно и по порядку расстелил ватный матрас, а поверх накрыл его бамбуковой циновкой.

Для этого сезона спать на бамбуковой циновке — в самый раз, однако, помня о том, что нынче шёл дождь и ночью температура могла предательски понизиться, он всё же прихватил и тонкое одеяло.

Цзе Юань молча взирал на то, как эта убогая, тесная дощатая лежанка преображается во вполне сносное ложе, и понимал: Цзи Цинчжоу твёрдо вознамерился съехать.

То ли оттого, что за окнами сгустились сумерки, то ли ещё отчего, но лицо его казалось непривычно бледным и помрачневшим.

Повернув голову, он пристально взглянул на фигуру, склонившуюся над рисунком, и спросил низким, тяжёлым голосом:

— А причина? Из-за того, что я собрался ехать в Нанкин?

Цзи Цинчжоу раздражённо нахмурился, отложил кисть и уже раскрыл было рот, но, заметив стоящего рядом Чжу Жэньцина, осёкся и велел:

— Сяо Чжу, закончишь — и ступай.

Чжу Жэньцин извлёк из холщового мешка ватную подушку, взбил её и положил поверх аккуратно сложенного тонкого одеяла. Услышав распоряжение, он на миг замер, покосился на мужчину, застывшего у окна, и, чуть помедлив, кивнул с коротким «ладно».

Затем собрал пустой мешок и бесшумно вышел из комнаты, притворив за собой дверь.

Направляясь в кладовую напротив, чтобы убрать ненужный пока мешок, он уловил доносящийся из кабинета голос своего господина и невольно задержал шаг.

— Ты думал, мои слова о разводе были шуткой?

Убедившись, что Чжу Жэньцин удалился, Цзи Цинчжоу откинулся на спинку стула, поднял глаза и встретился взглядом с мужчиной.

Лицо Цзе Юаня напряглось, он сухо и непреклонно отрезал:

— Я не дам развода, и думать забудь.

— Ха! К чему вообще говорить о разводе, когда при наших с тобой отношениях в нём нет ни малейшей нужды, — Цзи Цинчжоу фыркнул, и в голосе его прозвучала изрядная доля обиды: — Ты, верно, ещё не знаешь. Во-первых, в день свадьбы перед табличками предков с твоим братом стоял вовсе не я. Так что с самого начала между нами нет и тени супружеских уз, я человек абсолютно свободный. Если твои глаза исцелились, тебе впору благодарить доктора Чжана, а не приписывать заслуги этому чёртовому «исцеляющему браку» и прочим феодальным предрассудкам.

Он с показным безразличием выложил правду, но у слушателя от этих слов мгновенно ёкнуло сердце и отнялся язык.

Цзе Юань плотно сжал губы, его нахмуренные брови были строги и величавы, но при этом источали беспричинную, глухую тоску.

Спустя долгую паузу он совладал с собой и произнёс нарочито спокойным тоном:

— Пусть даже... пусть даже у алтаря стоял не ты, ты всё равно обязан ответить за мою невинность. Я ведь уже говорил, в этих вопросах я придерживаюсь консервативных взглядов.

— Какую ещё невинность? — Цзи Цинчжоу опешил от такого заявления и непроизвольно парировал: — Я же с тобой даже не спал, с чего вдруг мне за тебя отвечать?

— Ты уже всего меня осмотрел, как ты думаешь?

— Где ж это «всего»? Всякий раз ты выставлял напоказ лишь крошечного Юаньбао, да разве он может представлять тебя целиком? Вот если ты согласишься с тем, что он и есть весь ты, тогда мне и возразить нечего.

Цзе Юань хранил безмолвие. Лицо его, застывшее маской ледяной суровости, неожиданно ожило: он резко вскинул руку и принялся сдёргивать с себя галстук.

Завидев это, Цзи Цинчжоу тотчас прикрикнул:

— Эй, прекрати раздеваться! Даже если сейчас покажешься — это не в счёт!

Цзе Юань одной рукой всё же снял галстук и ледяным тоном произнёс:

— О чём ты только думаешь? Мне просто немного душно.

Душно было от злости: ведь совсем недавно этот человек обнимал его и клялся, что никогда не покинет, а в следующий миг, глазом не моргнув, уже грозил ему разводом. Как можно быть настолько чёрствым и ветреным?

Цзи Цинчжоу, разумеется, не признался, что дал маху в своих подозрениях. Он взъерошил волосы и, вздохнув, перевёл разговор:

— Умоляю, возвращайся домой. Не надо тут торчать. Я сегодня закончу в лучшем случае к полуночи.

Цзе Юань опустил взгляд на его стол, заваленный набросками, и, не проронив ни слова, с галстуком в руке проследовал к креслу-качалке. Он откинулся на спинку и смежил веки, всем своим видом показывая полное нежелание вступать в дальнейшие переговоры.

Цзи Цинчжоу, опершись локтем о спинку стула, при виде этой картины лишь бессильно кивнул:

— Ладно, хочешь тут сидеть — сиди. Только не шуми и не отвлекай меня от работы.

С этими словами он развернулся обратно к столу, взял кисть и продолжил раскрашивать эскиз.

Дождь всё так же мерно барабанил каплями по подоконнику. Сумерки постепенно сгущались, и в оконном стекле отражался сосредоточенный силуэт юноши.

Не успел и глазом моргнуть, как пролетел ещё час. За это время Цзе Юань единожды выходил наружу — неизвестно зачем, но вернулся буквально через несколько минут.

После этого заглядывала Сун Юйэр: Цзи Цинчжоу потратил полчаса, объясняя ей урок и задавая домашнее задание по исправлению эскизов.

Около шести с небольшим он наконец-то завершил художественный эскиз платья для Лу Сюэин и отложил рисунок на край стола — пусть подсохнет.

Он как раз разминал затёкшие плечи, шею и запястья, когда в дверь снова постучали. Это Хуан Юшу собственной персоной доставил ужин для них двоих, а также прихватил с собой чёрный кожаный саквояж.

Увидев знакомую коробку со снедью, Цзи Цинчжоу сразу понял, зачем Цзе Юань выходил несколькими минутами ранее.

Хуан Юшу небрежно поставил принесённый саквояж у комода, поднял коробку и обратился к нему с вопросом:

— Господин, где изволите ужинать?

Цзи Цинчжоу и впрямь уже успел проголодаться. Услышав вопрос, он прибрал разбросанные по столу наброски и кисти, сдвинул их в сторону и ответил:

— Поставь прямо здесь.

Хуан Юшу водрузил коробку на стол, а затем заботливо сходил в соседнюю гостевую комнату и принёс оттуда стул для своего молодого господина.

Цзи Цинчжоу же, чуть подвинув стол, разложил вторую половину стола-бабочки.

Когда обе половинки круглой столешницы полностью сомкнулись, получился довольно просторный круглый стол.

Они уселись рядышком и извлекли из коробки два блюда — мясное и овощное, а также две плошки с рисом. Так, сидя бок о бок, они и принялись за ужин.

— Как там с регистрацией в журнальной конторе, уладил? — взяв в руки палочки для еды, Цзи Цинчжоу завёл непринуждённую светскую беседу.

Цзе Юань коротко кивнул:

— Угу.

Цзи Цинчжоу, подцепляя овощи, мельком глянул на него и вдруг вздохнул:

— Ну скажи мне на милость, у тебя же прекрасные задатки для коммерции, почему ты так упрямо не слушаешь добрых советов? — не дав собеседнику и рта раскрыть, он тут же опередил его: — Ладно, закрыли эту тему. Я сегодня вымотался до злости, не сыпь мне соль на рану.

Цзе Юань скосил на него глаза:

— Разве не ты сам начал? Позволяешь себе то, что другим запрещаешь?

Цзи Цинчжоу с беспечным видом кивнул:

— Именно. Такой уж я эгоист и деспот, вот, показал своё истинное лицо. Не нравится — можем расстаться.

— Не было ещё такого твоего лица, которого бы я не видал, — Цзе Юань подцепил кусочек свинины, тушённой в соевом соусе, где жирное и постное мясо находились в идеальном равновесии, и переложил его в пиалу Цзи Цинчжоу. Тон его был до странности спокоен: — Будь ты даже шпионом из враждебного стана, я бы всего-навсего запер тебя под замок и терпеливо принялся переманивать на свою сторону.

Цзи Цинчжоу прищёлкнул языком:

— Ссора ссорой, но прошу без оскорблений.

— ......

После ужина они вдвоём прибрали со стола посуду и вместе с коробкой для снеди временно отнесли всё вниз, в кухню.

Когда Цзе Юань вернулся, Цзи Цинчжоу, держа в руках чашку с чаем и попивая его, с любопытством разглядывал кожаный саквояж, стоявший у шкафчика.

Завидев его в дверях, он вскинул бровь и полюбопытствовал:

— Что у тебя там в чемодане?

Цзе Юань, не отвечая ни слова, подхватил саквояж, поставил его прямо на стол и, не таясь, откинул крышку.

Там, перед глазами Цзи Цинчжоу, предстали до боли знакомые вещи: ночная пижамная сорочка и штаны, полотенце и умывальные принадлежности.

Были там не только его собственные вещи, но и вещи второго господина.

Цзе Юань дал ему лишь мельком взглянуть на содержимое, а затем захлопнул чемодан и отставил его в сторонку со словами:

— Завтра поедем смотреть мебель. Раз уж ты решил съехать, то переезжать будем вместе.

Цзи Цинчжоу с чашкой в руке на мгновение лишился дара речи и лишь молча, широко распахнув глаза, воззрился на него.

Цзе Юань заметил капельку влаги, приставшую к уголку его губ, и потянулся было вытереть её, однако не успел он коснуться этих алых уст, как юноша перехватил его руку и, приоткрыв рот, прикусил зубами большой палец.

Прикусил так, что добрая половина фаланги скрылась у него во рту.

Ощутив, как мягкий и влажный кончик языка касается подушечки его пальца, Цзе Юань почувствовал лёгкое онемение, пробежавшее по руке. Он не стал ни вырываться, ни отдёргивать руку, а лишь спросил спокойным, низким голосом:

— Не наелся?

Цзи Цинчжоу выплюнул его палец и холодно фыркнул:

— Зол до такой степени, что готов тебя самого сожрать.

http://bllate.org/book/14313/1606727