Готовый перевод SAYE / Дерзай: Глава 2

По словам его матери… «матери» — странное слово. Цзян Чэн вдруг поймал себя на том, что оно звучит чуждо, будто за эти годы утратило смысл. Мысль оборвалась на полуслове, рассыпалась, и все привычные фразы мигом исчезли.

В его памяти последние десять лет существовало всё просто и ясно: у него были родители, у него была семья — ссоры, холод, редкие мирные вечера. Мать всегда звали Шэнь И Цин, отца — Цзян Вэй. Брат… брат был вечно равнодушен, отстранён, словно жил в другом мире. И вот теперь, словно в криво снятой драме, на сцену выходит ещё один человек — Ли Баого. А вместе с ним — какие-то имена, давно стёртые временем, которые он уже и не помнил.

Он никак не мог примириться с этим.

Да, его отношения с семьёй были натянутыми до предела. Родители, младший брат — каждый вспыхивал от малейшей искры. Он не разговаривал с братом почти год, и даже его спокойная, выдержанная мать то и дело срывалась на крик. Всё было напряжено, словно пороховой склад, готовый рвануть от любого неверного слова.

И всё же… мысль о том, что он может никогда больше не увидеть лицо, в котором словно отразились черты обоих родителей, — эта мысль обжигала. Когда вдруг оказалось, что желание, выношенное им с юности — уйти, исчезнуть, не возвращаться домой, — теперь будто сбылось прямо у него на глазах, Цзян Чэн почувствовал лишь шок.

Он был потрясён.

До глубины души.

До немоты.

Со дня, когда мать произнесла: «Я должна тебе кое-что сказать», минули месяцы холодной войны, натянутых формальностей, пустых разговоров. И даже сейчас всё, что происходило вокруг, казалось сном — зыбким, туманным, в котором он никак не мог нащупать опору и понять, что же на самом деле реально.

Большую часть времени Цзян Чэн не чувствовал ни особой боли, ни явного дискомфорта. Его грызло лишь одно — смутное замешательство, вязкое, как туман, в котором невозможно разглядеть дорогу.

— Холодно? — Ли Баого обернулся, сдавленно закашлял и, отдышавшись, продолжил: — Здесь куда суровее, чем там, где ты жил раньше, верно?

— Эн, — коротко ответил Цзян Чэн, пряча лицо за маской.

— Дома будет тепло, — заверил его Ли Баого, но едва произнёс это, как снова закашлялся, так громко и надсадно, что слюна брызнула прямо на лицо Цзян Чэна. — Я уже всё убрал, приготовил комнату специально для тебя.

— Спасибо, — сухо отозвался тот, натянув маску до самых глаз.

— За что благодарить? — Ли Баого ухмыльнулся и, будто забыв о возрасте, похлопал его по спине. — Мы же отец и сын, нам незачем говорить «спасибо» друг другу!

Цзян Чэн не ответил. Эти два хлопка по спине пришлись так тяжело, что холодный воздух мгновенно заполнил лёгкие и вырвался наружу мучительным кашлем. Слушая, как надсадно кашляет рядом этот человек, он задыхался ещё сильнее, пока глаза не защипало от слёз.

— Что-то ты хилый, — Ли Баого смерил его взглядом. — Нужно спортом заниматься. Я в твоём возрасте был крепок, как медведь!

Цзян Чэн только молча поднял руку и показал большой палец, словно наигранное признание поражения.

Ли Баого расхохотался от души:

— Вот и тренируйся! Я ведь на тебя надеюсь. Кто обо мне потом позаботится?

Эти слова заставили Цзян Чэна резко выпрямиться. Он всмотрелся в мужчину пристально, словно пытаясь прочитать в его лице хоть крупицу правды.

— Ладно, пошли! — снова хлопнул его по спине Ли Баого.

— Не трогай меня, — нахмурился Цзян Чэн.

— А? — тот замер, глаза округлились от удивления. — Что?

Цзян Чэн выдержал его взгляд, а затем неторопливо снял маску. Его голос прозвучал жёстко, без тени колебаний:

— Никогда больше не хлопай меня по спине.

***

Дом Ли Баого оказался на старой улочке, где по обе стороны теснились крохотные лавки. Их фасады были потрёпаны временем, словно изранены, но всё же полнились шумом и жизнью: запах жареной еды смешивался с ароматом дешёвого табака, у витрин висели пёстрые куртки, а над корзинами с овощами и тряпьём спорили торговки. Над всем этим хаосом нависали жилые дома — низкие, серые, словно усталые от лет, что провисели над лавками.

Цзян Чэн поднял голову и попытался разглядеть небо сквозь спутанный занавес электрических проводов. Но вместо неба — только глухие стены. Их цвет давно стёрся временем: то ли они были черны от копоти и дождя, то ли темноту придавал вечерний сумрак.

Сердце его было полно странных чувств — то ли гнева, то ли тоски, то ли усталости. Не разобрать. Он лишь шагал следом за Ли Баого по узкому коридору, где воздух пах сыростью и чем-то затхлым. Под ногами громоздились кучи овощей и ненужных вещей, образуя едва различимый проход, и только паутина на лампочке впереди едва мерцала в тусклом свете. Казалось, её удушили пауки и сам свет стал слабым, почти бездыханным.

— Конечно, обстановка тут не сравнится с той, к которой ты привык, — бодро произнёс Ли Баого, открывая дверь. — Но всё, что моё — твоё!

Цзян Чэн промолчал, лишь скользнув взглядом по облезлому коридору.

— Что моё — твоё! А что твоё — моё! Так у нас, у отца с сыном, и положено! — обернулся Ли Баого и, как всегда, не к месту хлопнул его по плечу.

— Я же сказал тебе, — голос Цзян Чэна был почти раздражённый, — не прикасайся ко мне.

— Эй, — не обратил внимания Ли Баого и щёлкнул выключателем. Тусклый свет зажёгся в маленькой комнате. — Ты ужасно избалован, раз позволяешь себе так разговаривать со старшим. Знай, я никогда не баловал твоих брата и сестру! Если бы ты рос со мной, давно бы получил ремня... Ну ладно, пошли. Эта комната теперь твоя. Раньше тут жил твой брат...

Цзян Чэн уже не слушал. Он молча протащил свой чемодан внутрь. Комната встретила его холодом и пустотой. Две спальни на всех — и всё же когда-то здесь ютилась целая семья. Эта теснота будто говорила больше, чем слова Ли Баого.

Комната, которая, по словам Ли Баого, была «убрана и приведена в порядок», на деле выглядела так, будто к ней десятилетиями никто не прикасался. Даже не заглядывая внутрь, Цзян Чэн уловил запах — густой, тяжелый, с примесью сырости и пыли, словно стены сами дышали плесенью.

В углу стоял старый шкаф с потемневшими дверцами, рядом – поцарапанный рабочий стол. Кровать с железным каркасом выглядела так, будто давно утратила право называться местом для отдыха: на верхней полке громоздились какие-то вещи, забытые и ненужные, но нижняя часть все же была застелена свежими простынями и одеялом.

— Оставь пока свои вещи, разберешь завтра, — сказал Ли Баого, и его голос прозвучал так, будто хозяин квартиры был доволен «уютом», который предлагал. — Пойдем, отец с сыном должны выпить!

— Что пить? — Цзян Чэн взглянул на него, потом машинально проверил телефон. Почти десять вечера.

— Алкоголь, конечно! — оживился Ли Баого. — Мы ведь не виделись столько лет. Разве не естественно отметить это?

— …Нет, — губы Цзян Чэна скривились, он потерял дар речи. — Я не хочу.

— Ты не хочешь пить? — глаза Ли Баого округлились, а затем медленно сузились. На его лице появилась улыбка, но в ней было что-то настороженное. — Не скажи только, что ты вообще не пробовал? В старшей школе — и не пьешь?

— Я сказал: не хочу. Я хочу спать, — резко оборвал его Цзян Чэн.

— Спать?.. — Ли Баого замер на мгновение, будто это требование оказалось для него страннее любого отказа. Но, кашлянув, махнул рукой и пробурчал:

— Конечно, конечно, спи, спи…

Цзян Чэн закрыл за ним дверь и еще несколько минут стоял неподвижно, в тишине. Затем медленно подошел к шкафу и распахнул створки.

Сильный, едкий запах нафталина ударил ему в нос, заставив невольно задержать дыхание. Шкаф оказался наполовину забитым старыми вещами: стегаными одеялами, выцветшими простынями, ватными куртками и полотенцами, бахрома которых свисала тусклыми кисточками.

Эти чувства трудно было облечь в слова. Цзян Чэн знал: он вовсе не тосковал по дому и тем, кто жил за много часов пути отсюда. И всё же впервые за долгое время ему стало невыносимо одиноко без своей комнаты — того единственного пространства, которое было только его.

Он достал из чемодана несколько вещей и наугад развесил их в шкафу, а остальное оставил на дне чемодана. Затем взял флакон духов и несколько раз распылил запах внутрь, пытаясь заглушить удушливую смесь пыли и нафталина. Только тогда закрыл дверцу и опустился на кровать.

Телефон зазвонил, экран засветился знакомым именем: «мама». Он машинально ответил.

— Ты уже приехал? — голос на том конце был сух и привычно строг.

— Эн, — коротко отозвался он.

— Там, конечно, не так удобно, как дома. Понадобится время, чтобы привыкнуть, — в её словах не было ни сочувствия, ни мягкости, лишь констатация факта.

— Не нужно, — так же спокойно, почти холодно ответил Цзян Чэн.

На несколько секунд повисла тишина. Потом мать заговорила, и в голосе её прозвучала настороженность:

— Сяо Чэн, я всё ещё надеюсь, что ты не чувствуешь…

— Я не чувствую, — резко перебил он.

— За эти десять лет мы не относились к тебе несправедливо, — голос матери окреп, в нём проступила сталь. — Мы с твоим отцом никогда не говорили, что ты усыновлён, верно?

— Но я всё равно узнал, — глухо произнёс он. — И меня выгнали.

— Не забывай, что твой отец попал в больницу на Новый год из-за тебя! Его до сих пор не выписали! — её голос взвился, резкий, как удар.

Цзян Чэн промолчал. Он не понимал, при чём тут он. Болезнь отца, пневмония — какое это имело к нему отношение?

А дальше слова матери словно растворились в шуме. Он не уловил их — и, пожалуй, не хотел. Этот навык у него выработался давно: всё, что было для него невыносимо, просто не находило дороги в его сознание.

Резкая, но пустая критика матери — слова, которые не несли ни смысла, ни тепла, — окончательно оборвали их разговор. Цзян Чэн чувствовал, что продолжать было бессмысленно. Он не хотел слушать, не хотел спорить — особенно здесь, в чужом доме, где каждая деталь вызывала у него отвращение и делала тело чужим самому себе.

Когда звонок закончился, он уже не помнил, о чём говорили. Фразы матери, его собственные ответы — всё растворилось в вязкой тишине, словно их и не было вовсе.

— Я хочу принять душ, — пробормотал он и поднялся.

В коридоре было пусто. Он кашлянул, прочистил горло, но ответа не последовало.

— Вы… там? — позвал он, сам не зная, как именно ему следовало обращаться к Ли Баого.

Гостиная была настолько тесной, что с её центра можно было охватить взглядом двери во все остальные комнаты. Но Ли Баого нигде не было видно. Видимо, тот ушёл играть в карты. Такой человек вряд ли бросит партию ради того, чтобы встретить кого-то у перекрёстка.

— Давай-ка сыграем ещё, у нас же полно времени, — почти нараспев проговорил Цзян Чэн, открывая дверь ванной. — А давай-ка… помоемся… в любом случае…

Ванная встретила его холодом и пустотой. Водонагревателя не было.

— В любом случае… — протянул он уже тише, заглянув на кухню. Но и там — лишь старый кран с электрическим нагревателем, примотанным к нему проводом.

Слова застряли в горле. Сердце болезненно сжалось, и он, ударившись рукой о кран, выругался:

— Чёрт.

Он целый день скитался по улицам и понимал, что без душа не уснёт. Но выбора не было. Вернувшись в комнату, он вытащил из чемодана складное ведро. И начался его странный ритуал: в одних трусах он таскал воду из кухни в ванную, переливал, плескал, умывался и вытирался наспех, пока, наконец, не почувствовал хоть какое-то подобие чистоты.

Когда он вышел из ванной, облегчённо выдыхая, по полу стремительно скользнула чёрная тень. Таракан. Цзян Чэн дёрнулся, подпрыгнул, уворачиваясь, и едва не ударился головой о косяк.

Вернувшись в комнату, Цзян Чэн погасил свет, надеясь, что темнота вытянет из него остатки усталости и позволит уснуть. Вместо занавесок окно закрывала лишь мутная грязь, спёкшаяся с пылью и временем. Мир за стеклом был скрыт не тенью ночи, а слоем запустения.

Он приподнял край одеяла, колеблясь, словно совершал нечто лишнее, и осторожно понюхал воздух, чтобы убедиться, что там не прячется затхлость или плесень. Вздохнул с облегчением — но даже этот вздох вышел механическим, будто лишённым души.

Полчаса он пролежал с закрытыми глазами. Глаза горели, тело требовало сна, но сон упрямо не приходил. В голове мелькнула мысль закурить, и словно в ответ на неё в тишине просигналил телефон.

На экране высветилось сообщение от Пань Чжи:

«Какого чёрта, ты ушёл? Что, чёрт возьми, происходит?»

Цзян Чэн закурил, вставил сигарету в уголок губ и, набрав его номер, подошёл к окну. Попытался открыть — стекло не поддалось, скрипнув, словно издеваясь над его усилиями. Пыль, ржавчина и время срослись в один непроходимый барьер.

— Чэн? — голос Пань Чжи прозвучал приглушённо, осторожно, как у вора, крадущегося в темноте.

— Чёрт… — Цзян Чэн дёрнулся: палец укололся о какой-то острый обломок. Он выругался, нахмурился и оставил окно в покое.

— Что с тобой? — не унимался Пань Чжи. — Сегодня от Ю Синь услышал, что ты уже уехал. Разве ты не говорил, что предупредишь? Я даже купил подарки, чтобы проводить тебя!

— Перешли почтой, — коротко бросил Цзян Чэн. Он накинул пальто и, с сигаретой в зубах, вышел в гостиную. Но, оказавшись на пороге, понял, что у него нет ключей от этой квартиры. Пришлось вернуться, открыть окно в общей комнате и выкурить сигарету там.

Настроение у него было будто под шквалистым ветром: чуть тронешь — и всё сорвётся, гнев вырвется наружу, как боевая песня, спетая сквозь стиснутые зубы.

— Ты уже там? — снова спросил Пань Чжи.

— Эн, — коротко ответил он, глядя в темноту улицы, где всё тонуло в цвете оникса.

— Ну, как он? Как твой биологический отец? — в голосе Пань Чжи слышалось любопытство, заострённое тревогой.

— Есть, что обсудить? — отрезал Цзян Чэн. — Я не хочу сейчас говорить.

— Чёрт, — Пань Чжи взорвался. — Будто это я тебя туда затащил! С какой стати ты на меня злишься? Когда твоя мать сказала: «нужно согласие усыновителя», ты согласился не моргнув, а теперь сидишь и дуешься!

— Отсутствие колебаний не исключает недовольства, — медленно выдохнул Цзян Чэн струю дыма.

И вдруг улица ожила. В мёртвой пустоте мелькнула тонкая тень: ребёнок, оттолкнувшись, пронёсся на скейтборде, разрезая тишину стремительным шорохом колёс.

Цзян Чэн на миг отвлёкся, и в памяти всплыло имя: Гу Мяо. В этом захолустном городишке, похоже, хватает тех, кто катается по ночам — словно от скуки или от безысходности.

— А если я приеду к тебе сам? — неожиданно предложил Пань Чжи.

— Эн? — Цзян Чэн на секунду задумался, не сразу уловив смысл.

— Я говорю, навещу тебя, — терпеливо повторил тот. — До начала занятий еще есть время. Заодно лично передам всё, что купил для тебя.

— Нет, — отрезал Цзян Чэн.

— Не упрямься, — голос Пань Чжи смягчился, но в нем слышалась настойчивость. — Ты ведь никому не рассказывал о том, что с тобой происходит. Сейчас у тебя есть только я, единственный, кто может хоть немного согреть тебя. Позволь мне приехать, хотя бы просто поддержать.

— Поддержать? — хмыкнул Цзян Чэн. — Ртом своим?

— Да чтоб тебя, Цзян Чэн! Хоть каплю стыда имей, а?! — Пань Чжи не выдержал, выкрикнув так, что динамик едва не захрипел.

— Раз ты так рьяно и самозабвенно провожаешь меня в это болото, — усмехнулся Цзян Чэн, — зачем мне стыд? Мне остается только послушно сотрудничать.

Он бродил по комнате с зажатой между пальцами сигаретой. На глаза попалась банка из-под варенья «Восемь сокровищ», доверху наполненная пеплом и окурками. Когда он приоткрыл крышку, тяжелый, застоявшийся запах табака едва не вывернул его наизнанку. Цзян Чэн быстро бросил туда очередной окурок и с силой закрутил крышку — в этот момент ему показалось, что он больше никогда в жизни не захочет курить.

Комната казалась чужой и неприятной, а еще более чужой — та странная «семья», в которую он словно насильно оказался вписан.

Казалось, в такой обстановке сон будет просто невозможен, но, едва он лег, на него нахлынула тяжесть, сродни истощению после бессонных ночей подготовки к экзаменам. Глаза закрылись сами собой.

Он заснул мгновенно. Ночь прошла без сновидений.

Когда утром он очнулся, всё тело ломило, словно он и впрямь разгружал ящики в порту и за ночь перевыполнил недельную норму. С трудом поднявшись, он машинально потянулся за телефоном – время было всего около восьми.

Одетый, он вышел в коридор и заметил, что всё осталось так же, как накануне: посуда на месте, кровать в другой спальне не тронута.

Ли Баого так и не вернулся?

Цзян Чэн нахмурился. Пока мыл посуду, его не покидало ощущение неловкости. Его поведение прошлой ночью было чересчур резким. Ли Баого ведь ничего дурного не имел в виду, приглашая его выпить. Это была всего лишь привычка, простое дружеское желание. А он отверг его предложение так грубо... Неужели тот и вправду не пришел домой из-за этого?

Он уже собирался набрать номер, когда за дверью раздалось приглушённое позвякивание ключей. Щёлкнул замок, потом ещё раз, и ещё — будто кто-то никак не мог попасть в скважину. Лишь спустя двадцать или тридцать секунд дверь наконец распахнулась.

На пороге появился Ли Баого. В комнату ворвался поток холодного утреннего воздуха, а вместе с ним — тень усталости. Его лицо казалось блеклым, черты — измождёнными, будто ночь выжала из него все силы.

— Ты уже на ногах? — голос его прозвучал неожиданно громко, с какой-то нарочитой бодростью. — Рано проснулся. Хорошо выспался?

— …Неплохо, — коротко ответил Цзян Чэн. Он уловил густой запах сигарет, исходящий от Ли Баого, но под ним скрывался другой, куда более неприятный: стойкий, тошнотворный дух старых поездов, красных и зелёных сидений, изъеденных временем и чужими телами.

— Завтракал? — спросил Ли Баого, сбрасывая с себя пальто. Тотчас запах усилился, заполнив и без того тесную гостиную, и воздух стал тяжёлым.

— Пока нет, — отозвался Цзян Чэн. — Может, мы…

— На улице полно лавочек, где можно перекусить, — перебил его Ли Баого. — А я устал. Немного вздремну. Если не проснусь к полудню, поешь без меня.

Он, не теряя времени, прошёл в соседнюю спальню и буквально рухнул на кровать. Даже не раздеваясь, лишь натянул на себя покрывало, будто хотел спрятаться от всего света.

— Прошлой ночью… что ты делал? — невольно спросил Цзян Чэн.

— Играл в карты, — с каким-то довольством пробормотал тот. — В последнее время мне ужасно не везло. А вчера — всё как по маслу! Ты, мой мальчик, настоящая удача! — Ли Баого улыбнулся и закрыл глаза.

Цзян Чэн бросил взгляд на ключи, небрежно брошенные на стол. Взяв их, он тихо повернулся к двери.

И в этот момент ему стало ясно: его смущение, его попытка искать в происходящем смысл или вину — всё это было слишком наивно.

Снегопад стих, но ветер, налетающий с переулков, по-прежнему резал кожу, пробирая холодом до самых костей.

Утренние улицы ожили – в узких проходах мелькали фигуры прохожих, визжали тормоза машин, то и дело раздавались хлопки петард — пронзительные, как шрамы на тишине. Но чем ярче становился свет, тем явственнее проступала обветшалость этого места, словно дневной свет сдирал с него маску.

Цзян Чэн бесцельно шатался туда-сюда, пока наконец не завернул в пельменную. Несколько булочек с мясом, миска мягкого тофу с соевым соусом — всё это не принесло облегчения. Боль в теле не утихла, наоборот, будто заново заявила о себе.

«Похоже, простыл», — мелькнула мысль. Купив лекарства в ближайшей аптеке, он вышел на улицу и остановился у обочины.

Возвращаться?

Перед глазами встал образ Ли Баого, рухнувшего в постель, пропитанной запахом табака и чего-то более тяжёлого, телесного. Мысль о том, чтобы снова вернуться в эту комнату, вызывала у него отвращение и растерянность. Что он там будет делать? Снова спать? Или просто сидеть, уставившись в пустоту?

Поколебавшись у входа в аптеку, он выбрал третье: пойти вперёд. Хоть немного узнать этот город, в котором, возможно, придётся задержаться.

Он брёл по лабиринту переулков: один вывел на главную улицу, другой — в параллельный проход. Казалось, они были одинаковыми, но каждый хранил собственный запах и свой укромный свет.

Здесь оказался небольшой музыкальный магазин и ярко-розовое кафе-мороженое, интерьер которого выглядел чересчур приторным среди серости. Всё остальное ничем не отличалось от улицы, что он прошёл минутой раньше.

У дверей заведения, похожего на супермаркет, но больше напоминавшего склад всякой всячины, он остановился. Стоило бы купить воды, чтобы принять лекарство.

Толкнул дверь — и его обдало тёплым воздухом, пахнущим странной смесью лимонов и мускуса. Цзян Чэн едва не отступил назад, потому что запах был чересчур густым.

Он остановился у входа и сразу же захотел повернуть обратно.

Внутри, за прилавком, теснились четверо. Кто сидел, кто облокотился на спинку стула. До его прихода они оживлённо разговаривали, но с его появлением слова оборвались. Все разом повернули головы, и взгляды уткнулись в него, как в чужака, что вошёл туда, где его не ждали.

Цзян Чэн задержал дыхание и скользнул по ним взглядом. Он изучал этих четырех людей, от их физических особенностей до одежды и манер поведения. Казалось, на каждом из их лиц был написан свой иероглиф.

Бу. Ши. Хао. Нияо.*

(п/п *不，是，好，鸟 (Bù, Ши, hǎo, niǎo – не, а, хорошо, гроздь) - это своего рода сленг, где люди обычно говорят, 一看你就不是什么好鸟 который означает «они выглядят хлопотно»).

Он замер в нерешительности.

«Уйти сразу? Или молча взять бутылку и потом уйти, не давая повода?

И тут, краем глаза, он уловил движение у стеллажей. Оказалось, в магазине есть и другие. Ещё трое.

Он повернул голову, но не смог разглядеть людей как следует. Он увидел лишь клочки волос на полу и блестящую лысину, а затем пару огромных, не мигающих глаз.

http://bllate.org/book/14309/1266727