Готовый перевод Tenacious Illness / Хроническая болезнь: Глава 58: Я могу вызвать полицию?

Насколько было известно Цзун Мину, Чу Цюбай уже довольно давно не выходил из дома. У мужчины, который только что пережил развод и временно переехал жить к младшему брату, на теле попросту не могли появиться столь свежие, недвусмысленные следы плотской страсти.

Глядя на то, как Чу Цюбай через силу заталкивает в себя питательные вещества, с невыносимым трудом сглатывая пищу, доктор Цзун почувствовал, как в его сознании медленно, но отчётливо всплывает дикая, чудовищная догадка.

Эта квартира поражала своим великолепием и роскошью: круглосуточный персональный консьерж-управляющий, коридоры гостиной, сплошь увешанные бесценными полотнами, которые можно встретить разве что на закрытых превью лучших мировых аукционов, и панорамный вид на реку, считавшийся самым дорогим и дефицитным в Цзянху. Это место воплощало в себе предел мечтаний любого обывателя о богатстве. Одно из лучших жилых пространств на планете, за всю историю существования которого абсолютное большинство людей, даже положив на это целую жизнь, никогда не смогли бы выплатить его астрономическую стоимость.

Но посреди всей этой кричащей роскоши у дверей дежурили четверо здоровенных телохранителей, а потолки были усеяны объективами камер.

Это место не было домом. Оно было золотой клеткой, инкрустированной изумрудами, агатами и черепаховым панцирем, выстроенной лишь ради одной цели - содержать в неволе редкую, драгоценную канарейку.

Семья Чу была на слуху у всего города, и как бы они ни старались держаться в тени, сплетни о личной жизни членов этой семьи то и дело просачивались в прессу. Желая удовлетворить страсть толпы к подглядыванию за богачами, репортёры строчили свои статьи в крайне дерзком стиле. Даже самое банальное событие под пером мастера слова мгновенно превращалось в захватывающую драму с кучей выдуманных подробностей.

Цзун Мин всегда пристально следил за новостями о семье Чу, и, разумеется, был в курсе их борьбы за семейные активы. Вот только он и в страшном сне не мог вообразить, что Чу Цзянлай зайдёт настолько далеко, зайдёт с такой изощрённой жестокостью, от которой кровь стыла в жилах.

Если всё действительно обстояло именно так, то в том, что Чу Цюбай, этот баснословно богатый, успешный и утончённый наследник знатного рода, сошёл с ума после того, как проиграл в войне за наследство и превратился в живую игрушку для усыновлённого мачехой монстра, не было абсолютно ничего удивительного.

– Господин Чу, – колеблясь, Цзун Мин медленно поднялся со своего места.

Сидевший напротив Чу Цюбай перестал жевать и поднял на него глаза.

Теперь они находились совсем близко друг к другу. С этого ракурса доктор Цзун смог разглядеть за ухом Чу Цюбая ещё больше двусмысленных, багровых следов чужих ласк.

Он стиснул зубы, наклонился к нему, почти коснувшись губами его ушной раковины, и едва уловимым, призрачным шёпотом спросил: – Вам нужна помощь? Я могу вызвать полицию?

…

– Что он тебе сказал?

– Техника «пустого стула».

– Зачем для этой техники нужно было приближаться к тебе так близко?

– Он заподозрил у меня расстройство тактильного восприятия и хотел проверить мою реакцию на внезапное приближение человека.

– Не ему это проверять! – Чу Цзянлай с ледяным лицом сел в постели. Он был полностью обнажён по пояс, а его бледная спина была сплошь исчерчена ярко-алыми царапинами.

Чу Цюбай посмотрел на его исцарапанную спину и вдруг тихонько рассмеялся: – И кто же тогда проверит это вместо него? Ты, что ли? – на его губах всё ещё блестели влажные следы от недавних поцелуев, а едва затянувшийся уголок рта снова был разбит. Он полулежал, откинувшись на мягкие подушки в изголовье кровати. На его повёрнутом в сторону лице блуждала та самая слабая, отрешённая улыбка, которую Чу Цзянлаю меньше всего хотелось разрушать.

– А почему бы и нет? – Чу Цзянлай придвинулся к нему вплотную и поцеловал его в ухо.

Его низкий голос прозвучал подобно разряду электрического тока: слабая волна пробежала по всему телу Чу Цюбая, заставив онеметь даже кончики его пальцев.

Техника «пустого стула» один из самых распространённых методов в гештальт-терапии. В психологии эту технику разделяют на три основные формы, и доктор Цзун обучал его именно катарсической форме. Методу выражения скрытых чувств и излияния души.

Психотерапевт ставит перед пациентом пустой стул, предлагая представить, будто на нём кто-то сидит. Пациент получает возможность высказать этому человеку всё, что наболело, но что он так и не успел произнести в реальной жизни. Это позволяет извлечь наружу и объективировать глубоко скрытые внутренние проекции.

Цзун Мин и сам нередко прибегал к этой технике: он закрывал глаза и мысленно вёл диалог со своими умершими родственниками, адресуя пустующему сиденью накопившиеся сожаления, чувство вины или застарелый гнев.

В ту ночь Чу Цюбаю приснилось, будто он сам сидит на таком стуле, а в кресле напротив с абсолютно каменным лицом расположился Чу Цзянлай.

На мгновение Чу Цюбай опешил, но быстро взял себя в руки.

В этом не было ничего странного: на пустом стуле как раз и должен сидеть тот, кто уже покинул этот мир.

Вот только в отличие от метода, о котором рассказывал доктор Цзун, человеком на «пустом стуле» в этот раз оказался сам Чу Цюбай. Он умер, так и не сумев сомкнуть глаз перед кончиной, и теперь его неприкаянный дух без конца скитался по земле, отказываясь уходить. Он до последнего умолял Бодхисаттву позволить его душе вернуться в мир живых, чтобы хотя бы мельком, в самый последний раз увидеть Чу Цзянлая.

Милосердное божество вняло его молитвам. Сжалившись над его сокрушительной, слепой привязанностью и сочтя его участь влачить жалкое существование в облике одинокого призрака слишком жестокой, Бодхисаттва действительно отпустил его назад.

Однако черта между миром живых и миром мёртвых была нерушима. Ему было дозволено сказать Чу Цзянлаю лишь одну-единственную фразу.

Чу Цзянлай сидел совсем близко. На его лице застыло крайнее, нескрываемое раздражение. Он резко бросил ему: – Что тебе ещё нужно сказать? Говори быстрее, у меня дела.

Чу Цюбай всматривался в его молодое, безупречно красивое лицо. Увидев, что брат не испытывает ни малейшей боли или раскаяния из-за его безвременной кончины, он ощутил странную смесь облегчения и чистой радости. Лёгкая горчинка в его душе казалась сущим пустяком по сравнению с этим всеобъемлющим счастьем.

Без него Чу Цзянлай по-прежнему жил великолепно. Он наконец-то полностью отомстил, превратившись в самого счастливого человека на свете.

Видя, что брат молчит, Чу Цзянлай свирепел всё больше. Необходимость делить с Чу Цюбаем одно пространство выводила его из себя, и он то и дело раздражённо поглядывал на наручные часы.

Оно и понятно: кому захочется находиться в одной комнате с покойником, чей дух никак не обретёт покой?

Чу Цюбаю самому казалось, что его присутствие приносит брату лишь несчастье и дурные знамения. Ему хотелось лично разжечь для него древесный уголь и заставить Чу Цзянлая перешагнуть через жаровню сотню раз, чтобы очистить его от скверны.

– Да что ты, чёрт возьми, хочешь сказать?! – Чу Цзянлай в ярости вскочил с места. – Если будешь молчать, я ухожу.

Чу Цюбай поднял на него глаза. В его взгляде читалась бесконечная, щемящая тоска, но в мыслях царили паника и предельная осторожность.

Лимит его слов был ограничен всего одной фразой, а высказать ему хотелось миллионы вещей.

Перед лицом Чу Цзянлая Чу Цюбай неизменно становился жадным: ему хотелось получить всё и сразу, но из-за невозможности выбрать что-то одно он рисковал в итоге остаться ни с чем.

Спустя мгновение раздражение на лице Чу Цзянлая сменилось откровенной жестокостью. Он с презрением окинул Чу Цюбая ледяным взглядом сверху вниз и, язвительно ухмыльнувшись, спросил: – Ты ведь не рассчитываешь, что после всего случившегося я стану умолять тебя о прощении?

Чу Цюбай смотрел на него. Ему безумно хотелось всё объяснить, но он не смел бездумно тратить свои слова, а потому лишь молча слушал, пока брат продолжал сыпать обвинениями: – Чу Чжэньтянь сжил со свету моего отца! Из-за него я с самого детства был лишён возможности жить со своей матерью! Я терпел тебя столько лет только ради того, чтобы дождаться, когда вы все наконец передохнете! О каком прощении вообще может идти речь? Скажу тебе честно: все эти годы меня буквально наизнанку выворачивало при одном взгляде на тебя! Я никогда не забуду то, что со мной сотворила семья Чу! Проваливай к чёртовой матери, от твоей рожи меня воротит!

Ах… Как он мог забыть? Чу Цюбай как раз из-за своей неспособности забыть прошлое и отпустить обиды был обречён на вечные муки, от которых не мог избавиться, даже став призраком.

Он меньше всего на свете желал, чтобы Чу Цзянлай страдал. Во всей этой вселенной он был тем самым человеком, который искренне, больше всех остальных, хотел, чтобы Чу Цзянлай наконец обрёл истинное счастье.

Сегодня Чу Цюбай уже давно не смел тешить себя надеждами на его любовь. Но и продолжать быть хранителем его слепой, удушающей ненависти он был больше не в силах.

Глядя на Чу Цзянлая, чьё лицо исказилось от глубокого отвращения, и который видел в нём лишь кусок зловонной грязи и разлагающейся плоти, Чу Цюбай вновь ощутил дикую, разрывающую боль в своей замершей груди, где больше не билось сердце.

Кто бы мог подумать, что их самая последняя встреча всё-таки закончится чистой, удушающей ненавистью.

Чу Цюбай бессильно и горько усмехнулся про себя. Впрочем, какое теперь это имело значение? Главное, что теперь всё кончено.

Он проявил предельную осторожность, расходуя этот драгоценный лимит слов, который вымолил у самого Будды. Тщательно взвешивая каждый звук, он разомкнул губы и произнёс последние в своей жизни фразы.

Его голос был едва слышен. Он звучал так тихо, словно хлопья снега, беззвучно опускающиеся на ухо: – Да, семья Чу действительно виновата перед тобой. Но я уже полностью расплатился за грехи отца. Я отдал тебе взамен всё своё счастье, всю любовь, все светлые надежды и сокровенные желания. И если этого всё ещё мало… я отдаю тебе свою жизнь. Чу Цзянлай, давай просто оставим всё, что было в прошлом. Мы квиты. Давай забудем об этом навсегда.

Забыть?!

Безупречно красивое лицо перед его глазами жутко перекосилось от ярости. Чу Цзянлай в неистовом бешенстве взревел прямо ему в лицо: – Ты думаешь, на этом всё?! Ты решил просто так замертво рухнуть и веришь, что мы теперь квиты?! Чёрта с два, не надейся, что всё обойдётся так легко! Чу Цюбай! Запомни мои слова: то, что ты мне задолжал, тебе не выплатить и за целую жизнь! В следующем перерождении тебе придётся пахать на меня как проклятому, в облике скотины, чтобы вернуть этот долг! Мы ещё встретимся с тобой в следующей жизни!

В следующей жизни?.. Неужели земных мук этой жизни ему оказалось мало?

Чу Цюбай в полном ужасе и оцепенении всматривался в пылающее гневом лицо брата. Если в следующем перерождении ему суждено вновь столкнуться с этим безжалостным, высасывающим все соки до самых костей волчонком, то ему даром не сдалась никакая будущая жизнь.

Быть человеком слишком неподъёмный, калечащий труд. И любовь, и ненависть приносят слишком невыносимую боль. Куда лучше стать бездушным диким валуном, раствориться каплей воды в реке Забвения¹, обратиться горстью земли на дороге к Жёлтому источнику или безмолвным облаком в небесах.

¹Река Забвения и Жёлтый источник (忘川、黄泉路): Традиционные понятия из китайской мифологии о загробном мире. На пути к Жёлтому источнику (царству мёртвых Хуанцюань) души умерших пересекают реку Ванчуань (аналог греческой Леты), где выпивают отвар госпожи Мэн, чтобы навсегда стереть воспоминания о прошлой жизни.

Подойдёт всё, что угодно, любой исход будет засчитан за счастье лишь бы больше никогда, ни при каких обстоятельствах не встречать Чу Цзянлая.

Лишь бы больше не слышать этих сокрушительных, ядовитых слов и не видеть его перекошенного от омерзения лица.

Пусть у него никогда больше не будет новой жизни.

Пожалуйста, не надо.

…

Чу Цзянлай крайне редко принимал гостей в своих стенах, но сегодня в его дом нанесла визит незваная гостья.

Близился конец года. Начиная с последних чисел ноября в рабочем календаре Чу Цзянлая появилось бесчисленное множество деловых мероприятий, банкетов и официальных приёмов. Чтобы иметь возможность проводить как можно больше времени наедине с Чу Цюбаем, он отказался от львиной доли приглашений, сохранив в графике лишь самые неотложные выезды.

Когда прибыла гостья, Чу Цзянлая не было дома.

Чу Цюбай пошёл открывать дверь и с огромным изумлением увидел на пороге Хань Жуйцинь.

Они не виделись уже очень давно, и Хань Жуйцинь заметно осунулась, а при взгляде на него выражение её застывшего, холодного лица ни на йоту не смягчилось.

– Мама?.. – Чу Цюбай прошлой ночью спал из рук вон плохо. Его без конца изводила навязчивая мысль, будто Чу Цзянлай силой вывернул его левую ногу и намертво приколотил её к стене в ванной комнате, полностью раздробив кость.

Узнав о его страхах, Чу Цзянлай тогда сразу опустился перед ним на колени, принялся массировать его бедро своими влажными, горячими ладонями и заискивающе ворковал: – Не бойся, я уже аккуратно прикрепил её обратно. Впредь я буду намного нежнее и больше никогда не сломаю тебя.

Чу Цюбай подозревал, что брат бессовестно лжёт ему, однако, внимательно осмотрев левую ногу, убедился, что она действительно в целости и сохранности соединена с туловищем.

– Тебе хоть немного полегчало? Почему у тебя такой ужасный цвет лица? – телохранители у дверей не посмели преградить путь “вдовствующей императрице” семьи Чу и послушно расступились, освобождая ей проход.

Хань Жуйцинь с самым независимым видом, будто вокруг никого не было, прошла вглубь квартиры и, нахмурившись, обернулась: – Цзянлай тоже хорош, зачем было выставлять целую толпу амбалов прямо перед порогом?

Чу Цюбай на уровне рефлексов бросился защищать брата: – Кажется, в последнее время он перешёл дорогу каким-то опасным людям.

– Вот как, – мир бизнеса мало чем отличался от поля боя, и Хань Жуйцинь, будучи женщиной с огромным жизненным опытом, не стала копать глубже. Она прошла к дивану в гостиной, элегантно опустила сумочку на журнальный столик и лишь после этого неторопливо произнесла: – Ах да, чуть не забыла. Вэнь Инь вернулась.

– Вер… вернулась?!

– Ага, – подтвердила Хань Жуйцинь. – Добралась сама. Семья Вэнь уже отвезла её в полицейский участок…

В груди Чу Цюбая то самое сердце, которое наполовину сгнило и некротизировалось, сохранив лишь жалкую крупицу теплящейся жизни, внезапно забилось в бешеном, неровном ритме: – Полиции удалось схватить похитителей?

– Нет, – Хань Жуйцинь недовольно насупилась. – Она вернулась целой и невредимой, никакого ущерба ей не нанесли. Судя по всему, они просто поехали в участок, чтобы официально закрыть дело.

– Как она себя чувствует?

– Вполне сносно. Разумеется, пережила сильный испуг, но в остальном ничего страшного. – Заметив, что сын всё это время продолжает стоять на ногах, Хань Жуйцинь нахмурилась ещё сильнее. Она подняла на него глаза, пристально изучила его лицо и спросила: – Да что с тобой такое? Отдыхал дома несколько дней, а выглядишь ещё более изнурённым и чахлым, чем раньше.

– Да так, посмотрел парочку фильмов ужасов, вот и спалось плохо.

– Не надо постоянно смотреть эту гадость.

Температура в комнате была подходящей, и тяжёлое пальто Хань Жуйцинь было слишком тяжело носить, поэтому она сняла его и положила на подлокотник дивана.

По всему её виду было понятно, что она пришла для серьёзного разговора и задержится здесь надолго. Она велела Чу Цюбаю сходить на кухню и налить ей чаю.

– Цюбай, – чашка уже стояла на столе, но Хань Жуйцинь к ней не прикоснулась. С глубокой тоской в голосе она позвала сына по имени.

– Что такое? – Чу Цюбай принёс тарелку с фруктами. Это было задание, которое Чу Цзянлай оставил ему перед уходом, строго настрого заявив: «Пока всё не съешь, даже не думай сегодня ложиться спать».

– Хочешь фруктов? – поскольку еда для Чу Цюбая теперь была сродни изощрённой пытке, он искренне надеялся, что Хань Жуйцинь поможет ему разделить эту повинность, а потому принялся рекламировать угощение: – Чу Цзянлай сам нарезал. Сказал, очень сладкие.

На тарелке красовались аккуратные ломтики дыни, клубника и манго, а рядом лежало несколько очищенных плодов австралийского личи. Хань Жуйцинь подцепила шпажкой один личи и, прожевав, удивлённо заметила: – Он ещё и фрукты резать умеет?

Хань Жуйцинь всю жизнь прожила в статусе благородной госпожи и сама за кухонный нож отродясь не бралась.

– Да.

– Надо же, какой умелый, – она сплюнула косточку на блюдце, поправила причёску и, возвращаясь к главной теме, со всей строгостью произнесла: – Цюбай, я приехала только ради одного. Я хочу, чтобы ты как можно скорее развёлся с Вэнь Инь.

– Развёлся? – Чу Цюбай искренне изумился. – Но почему?

Брак - это ведь не детская забава. Сколько времени прошло с их свадьбы? Почему они все один за другим приходят и требуют от него развода?

– Ребёнок в её животе… – Хань Жуйцинь тяжело насупилась. Это известие стояло у неё костью в горле, ей было невыносимо стыдно даже подбирать слова. С трудом справившись с неловкостью, она наконец выпалила: – Ох, да я ведь с самого начала предупреждала тебя, что с её животом что-то не так! Сроки совершенно не вяжутся с размерами плода.

– Но нам ведь сказали, что это двойня.

– Никакая это не двойня, – отрезала Хань Жуйцинь, помрачнев лицом. – Хватит выгораживать её. Я уже всё разузнала: ребёнок, которого она носит, зачат вовсе не от тебя.

– И как же ты это проверила?

– Тебе об этом знать не обязательно, – уклонилась она от прямого ответа, но тут же принялась горячо увещевать сына: – Цюбай, послушай мать, от такой женщины нужно бежать без оглядки! За кого она принимает нашу семью Чу? Как она посмела явиться в наш дом с пузом, нагуляв ублюдка на стороне?! Если бы твой отец был ещё жив, семья Вэнь никогда бы не знала покоя в Цзянху!

– Я не стала поднимать шумиху и рассказывать обо всём Цзянлаю только ради того, чтобы уберечь твою гордость и не позорить тебя. Иначе, зная его бешеный нрав и методы, ни одна больница семьи Вэнь больше не смогла бы спокойно работать в этом городе! Цзянлай всегда горой стоит за тебя. Если он узнает, что ребёнок Вэнь Инь не твой, его же просто разорвёт от ярости!

Не разорвёт.

Если бы та псина узнала, что ребёнок Вэнь Инь зачат от другого, и что весь этот брак не более чем фальшивый спектакль для публики, он бы от счастья прыгал до потолка.

Он бы сдох не от ярости, а от дикого восторга.

И к тому же…

Чу Цюбай медленно поднял глаза и посмотрел на объектив камеры видеонаблюдения, установленной прямо напротив дивана.

Он, вероятно, уже всё знал.

Комментарии переводчиков:

как же бедолагу кроет это просто какой-то сюр

– bilydugas

боже помоги я не знаю чего боюсь больше сессии или глав болезни….

– jooyanny 

http://bllate.org/book/14293/1709096