Готовый перевод Quick transmigration: the villain gets proposed to every day / Злодею каждый день делают предложение: 6

Мужчина средних лет раздражённо сказал:

— Посмотри, разве так должен поступать сын?

— А разве так должен говорить отец? Послушайте, послушайте эти обвинения — подстрекал служанку присвоить пилюлю? Мой родной отец, сын чуть не отдал концы из-за неё, разве это я подстрекал её забрать мою жизнь? Разве сын тот, кто не боится смерти?

— А как насчёт оскорбления молодой госпожи Се?

— Ваш сын лишь восхищался ей! Разве восхищение — преступление? Спросите этих людей — кто посмеет сказать, что мне не нравится молодая госпожа Се?

— В любом случае, вина есть вина!

Уголки губ Гуань Хэна приподнялись, он вдруг усмехнулся, но в глазах блеснул холод.

Он пожал плечами и с самоиронией сказал:

— Так это и есть правда, верно?

— Преступления совершенно не важны, просто нужен предлог, чтобы запереть меня, запереть до скончания веков, пока моря не высохнут, пока молодая госпожа Се не состарится в одиночестве или не выйдет замуж за другого — нет, нельзя выходить за другого, если она выйдет за другого, помолвка со мной станет единственным пятном на ней, его нужно уничтожить.

Голос юноши поднимался всё выше, в чертах лица сквозила резкость.

Он отбросил все шутки, почти остро обнажив суть — возможно, именно потому, что напротив стоял его отец, самый близкий родственник, от которого он меньше всего мог вынести боль.

Гуань Хэн усмехнулся горькой усмешкой, прямо глядя на мужчину средних лет, покачал головой и с лёгкой насмешкой сказал:

— Значит, ради спасения жизни мне стоит молиться, чтобы она состарилась в одиночестве?

— Дерзкий, как смеешь быть непочтителен к госпоже!

В толпе кто-то гневно крикнул, голос был нежным, явно женским. Услышав это, Гуань Хэн скривился и усмехнулся. Он сложил руки на затылке, краем глаза мельком взглянув в сторону звука, и с презрением сказал:

— Я просто говорю прямо. Не то что некоторые, прячутся, скрываются, не смеют показаться…

— Эх.

Мужчина средних лет внезапно глубоко вздохнул, прервав бесконечные жалобы юноши.

Он глубоко вдохнул, медленно выдохнул, затем поднял голову и с глубоким смыслом произнёс:

— Хэн Эр, не отец хочет тебя обидеть.

— Вспомни хорошенько, с детства, что чаще всего говорил тебе отец?

Гуань Хэн усмехнулся.

— Смотри, там одинокая красавица, дай отцу согреть её в долгую ночь?

Мужчина покраснел:

— Я такого не говорил!

— С сегодняшнего дня она твоя такая-то тётя.

— И не это! — Мужчина средних лет надул усы, гневно вытаращил глаза и громко вздохнул. — Это «редко быть в тумане, редко быть в тумане»!

Сказав это, он покачал головой, ещё крепче нахмурив брови, на уголках глаз появились тонкие морщинки, в глазах возник мутный водяной блеск.

На этот раз не от известковой пыли — это были настоящие слёзы.

Взгляд его был полон скорби и бессилия. Он снова покачал головой и вздохнул:

— Хэн, сынок. Ты с детства был умен. Как же мне хотелось… чтобы ты иногда притворялся непонимающим.

Брови Гуань Хэна взметнулись вверх. Он тут же парировал, не оставив и места для сомнений:

— Притворяться глупцом я умею, батюшка. Если уж взяться, то сын сможет затмить в этом кого угодно.

— Но есть вещи, перед которыми нельзя закрывать глаза. Например, свобода.

Мужчина спросил:

— А если сравнить с жизнью?

Гуань Хэн остолбенел.

Он недоверчиво приоткрыл рот, но не смог вымолвить ни звука. В сознании его крутилась лишь одна мысль, навязчивая и пугающая: неужели дело действительно зашло так далеко, что речь теперь идёт о его жизни?

Солнечный свет играл на листьях. Каждый порыв ветра заставлял ветви трепетать, и тогда по земле растекалось дрожащее сияние, подобное отблескам на воде.

Этот свет лёг в глубине глаз двух противостоящих друг другу мужчин: средних лет — с невыразимым, тёмным выражением лица, и юноши — который, не моргая, смотрел на отца, в то время как его собственные черты с каждой секундой становились всё бледнее и бледнее.

Се Цзыю всегда играл лишь роль злодея. Это был первый раз, когда ему довелось взяться за побочную сюжетную ветвь, связанную с «золотым пальцем», и впервые он наблюдал за взрослением главного героя.

Глядя на покрасневшие глаза юноши, на паутину кровяных прожилок в них, он не мог сдержать жалости.

Он не сделал ничего дурного. Он всеми силами старался сохранить семью. И лишь потому, что другие рвались к выгоде, его вытолкнули на самый гребень бури. Он отдавал все силы, годами нёс непосильную ношу, и вот теперь, после нескольких ядовитых слов «бессмертной феи» из рода Се, всё рухнуло, обернувшись настоящей катастрофой.

И вдруг из толпы донёсся тихий, мужской голос:

— К чему эти сложности? Убить — и дело с концом.

Голос звучал негромко, но его услышали все.

Гуань Хэн резко поднял голову и устремил взгляд в ту сторону!

Несколько молодых людей из боковых ветвей семьи Гуань поспешно опустили глаза, делая вид, что их невероятно заинтересовали упавшие на землю листья. Ветер подхватил листву, перевернул её, обнажив изъеденные червями и сгнившие прожилки. Гуань Хэн смотрел на тёмные макушки перед собой, и сердце его сжималось от острой, режущей боли.

Се Цзыю услышал его почти шёпот, полный потерянности, словно обращённый к самому себе:

— Они были моими друзьями. Каждый день, встречаясь, они называли меня «старшим братом Хэном».

Слушая этот голос, в котором звучала опустошённость, у Се Цзыю защемило в носу. Впервые в жизни он так остро ощутил несправедливость по отношению к другому человеку.

Особенно когда он сквозь край нефритового браслета скользнул взглядом по тёмной, безликой массе людей, по их одинаково холодным и жёстким лицам. Старейшины рода Гуань, члены семьи, даже управители и слуги… Их взгляды, устремлённые на Гуань Хэна, были полны жадности и отвращения. Они напрочь забыли, как все эти долгие годы угнетали главного героя, чтобы обеспечить себе роскошь и процветание.

Словно пиявки, они жадно присасывались к юноше, вытягивая из него соки, каплю за каплей, выстраивая это уродливое гнездо — семью Гуань.

А теперь, когда Гуань Хэн стал не нужен, они без сожаления отторгали его, эгоистичные и бессердечные, успев на прощание ещё и пнуть изо всех сил истерзанное тело юноши, дабы наверняка столкнуть его в грязь и не дать подняться.

Гуань Хэн обводил толпу полным надежды взглядом, жадно скользя по знакомым лицам, с почти мольбой во взоре.

Но все избегали его взгляда. Они опускали головы, пережёвывая и проглатывая собственную совесть и чувство долга.

Юноша, на котором сейчас был сосредоточен всеобщий взор, когда-то был опорой всего рода Гуань. Но, с другой стороны, он же являлся и живым воплощением их трусости, низости и привычки ползать перед сильными — тёмным прошлым, от которого все теперь стремились откреститься.

Свет в глазах Гуань Хэна медленно угасал.

Он тихо, беззвучно рассмеялся. Смех его был хриплым, будто скрип песка на камне.

Затем юноша спрятал улыбку. Прямой нос, резкие, словно высеченные из камня брови — во всём его облике проступила несвойственная возрасту суровая зрелость.

Он повернул голову и уставился прямо на мужчину средних лет, отчеканивая каждое слово:

— Пе-ред-э-тим-тож-не-ль-зя-за-кры-вать-гла-за!

Воцарилась полная тишина.

Мужчина глубоко вдохнул и медленно закрыл глаза.

Его голос, низкий и густой, прозвучал глухо:

— Сынок, не следовало тебе демонстрировать свой уровень мастерства.

В глазах тех, кто выискивает повод, это лишь стало поводом для беды.

Гуань Хэн фыркнул коротким, холодным смешком:

— А что же следовало делать сыну? Сидеть сложа руки и ждать смерти?

Боль заструилась в глубине взгляда мужчины. Он тихо произнёс:

— Вчера выяснилось, что твоя тринадцатая наложница ждёт ребёнка. Целитель определил — будет мальчик.

Гуань Хэн снова замер.

Се Цзыю видел, как в глазах Гуань Хэна медленно нарастала ледяная, беспросветная горечь. Тёмные пряди волос, высушенные ветром, хлестали по жёстким скулам, словно оторванные от корня водоросли.

Голос юноши был хриплым, когда он с усилием выдавил из себя подобие улыбки:

— Значит, у меня будет брат? Чудесно. Поздравляю.

Мужчина сказал:

— Так что… ты больше не мой единственный сын.

Гуань Хэн кивнул.

— Понимаю, — выдохнул он. Помолчав, повторил: — Я понимаю.

Не единственный. Значит, принести в жертву — не так уж больно, не разобьёт сердце вдребезги.

На губах Гуань Хэна застыла улыбка, но взгляд его был тёмен, как глубокий омут. Юношеская живость была раздавлена грузом обстоятельств, а скрытая в глубине усталость и апатия вырвались наружу, подобно блуждающим огонькам, мерцающим в потухших глазах.

Сердце Се Цзыю вдруг сжалось.

С грустью он подумал, что если бы не был обречён играть роль злодея, то, возможно, смог бы похлопать главного героя по плечу и обнять его.

Едва эта мысль мелькнула, нефритовый браслет отозвался на его чувства. Прохладная поверхность коснулась запястья юноши.

Освежающая прохлада распространилась вверх по руке, словно глоток свежей, сочной дыни в летний зной — приятная, бодрящая, рассеивающая удушливую тяжесть. Сердце Гуань Хэна дрогнуло — лёгко, едва заметно, но неотвратимо.

Это прикосновение вырвало юношу из оцепенения. Гуань Хэн заморгал, сильно сжатая рука понемногу разжалась.

Он поднял правую руку, прикоснулся к левому запястью и нежно, бережно провёл пальцами по поверхности браслета, а затем глубоко, долго выдохнул.

Се Цзыю вдруг почувствовал это прикосновение и на мгновение опешил.

Ладонь юноши была тёплой, словно неизменное, маленькое солнце, а сам жест был исполнен такой нежности, что ему стало немного не по себе.

Но прежде чем он успел возмутиться, Гуань Хэн заговорил снова. Голос его был чистым и искренним:

— Я не хочу бездействовать и ждать смерти. Не хочу томиться в заточении до конца своих дней. Если вы, отец, всё ещё дорожите сыном… то, возможно, сошлите меня в горы Лолин.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.

Его статус: перевод редактируется

http://bllate.org/book/14130/1412234