Готовый перевод After the Villain Lost His Cultivation / После того, как злодей потерял свое совершенствование: Глава 1. Старый знакомый — заклятый враг

Крайний север Юйчуаня.

В день летнего солнцестояния внезапно повалил густой снег.

Река Юйчуань, пересекавшая весь город Уинь* покрылась тонкой коркой льда. Белоснежные крыши многоярусных башен и павильонов сливались с гладью Юйчуаня, похожей на полотно снежного шёлка. Издали город казался сетью трещин, проступивших на замёрзшей речной поверхности.

*Название Уинь или «Здесь серебра нет» отсылает к известному выражению «здесь не зарыты триста лянов серебра» — о настолько неуклюжей попытке что-либо скрыть, что она сама выдаёт тайну.

У городских ворот была уже глубокая ночь, и прохожих становилось всё меньше.

Несколько десятков заклинателей из Палаты помилований и наказаний целый день проверяли всех входивших в город. Наконец получив возможность передохнуть, они сбились под снегом в небольшие группки и болтали о том о сём.

— До чего же странный в этом году снег. Небось опять снежное бедствие надвигается. Не к добру.

— Да какая разница, что там за бедствие. Поймаем поскорее этого Си — и не придётся больше мёрзнуть в этой дыре.

— Си Цзянлань, мать его, настоящее ходячее несчастье! Тьфу!

Проклятия и брань становились одно изощрённее другого.

Стоявший рядом юноша с чашкой горячего чая в руках с любопытством спросил:

— Наставник, разве Си Цзянлань не лишился всей духовной силы? Зачем из-за одного беспомощного человека поднимать такую суматоху?

Прислонившийся к стене наставник покуривал трубку. Покосившись на ученика, он переспросил:

— ...Беспомощного? Того самого, которого секта Сечжи* ищет по всем Тринадцати провинциям и до сих пор не нашёл ни единого следа?

*Сечжи — мифический зверь, способный отличать правого от виновного; в китайской традиции символ справедливого суда и закона. Поэтому название секты непосредственно связано с его властью над наказаниями и правосудием.

Юноша смущённо пробормотал:

— Но ведь все говорят, что он полностью лишился сил...

— Когда-то клан Си правил тремя областями и владел несметными богатствами. Ничего удивительного, если у него осталось несколько артефактов, способных скрыть внешность и телосложение, — ответил наставник.

Юноша едва не расплескал чай:

— Так он, выходит, может разгуливать у нас прямо под носом, а мы его и не заметим? Да сколько же тогда его искать — до скончания века?

*До скончания века или «Год Обезьяны и месяц Лошади» — устойчивое выражение о неопределённо далёком сроке: неизвестно когда, неизвестно сколько ещё ждать.

— Нашёл о чём голову ломать, — рассмеялся наставник. — Завтра сюда прибудут господа из секты Сечжи и сами всё обыщут. Тогда это уже будет не наша забота.

Только после этих слов юноша успокоился.

Пока они разговаривали, из снежной пелены показался мужчина в широкополой шляпе с длинной вуалью, скрывавшей лицо*. В руке он нёс фонарь.

Тёплый золотистый свет свечи озарял крупные хлопья снега. Они напоминали мотыльков, летящих на огонь, но взметавшиеся чёрные полы мужского одеяния разгоняли их в стороны.

От незнакомца веяло такой мрачной холодностью, словно среди ночи за чьей-то душой явился посланник преисподней.

Только что расслабившиеся заклинатели мгновенно насторожились и преградили ему дорогу обнажёнными клинками.

— Стоять! Приказ Палаты помилований и наказаний. Где твой регистрационный жетон?

Мужчина шляпе с вуалью ничего не ответил. Он лишь слегка приподнял её край рукоятью меча, и из-под складок показался широкий рукав, на котором золотой нитью был вышит неброский узор со священным зверем Сечжи.

Все разом замерли, а затем отступили на полшага и почтительно поклонились.

— Так вы, господин, из секты Сечжи.

Секта Сечжи вершила правосудие во всех Тринадцати провинциях и одновременно служила темницей для самых жестоких и неисправимых преступников. За последние десятилетия почти никто из попавших туда не вышел живым.

Поэтому секту Сечжи называли ещё и «Вратами призраков»*.

*«Врата призраков» — традиционный образ границы между миром живых и преисподней; выражение употребляется о месте, откуда почти невозможно вернуться живым.

Заклинатели Палаты не ожидали, что люди секты Сечжи прибудут так скоро, и невольно переглянулись.

Тот самый наставник с трубкой выступил вперёд и почтительно произнёс:

— Господин, полагаю, вы прибыли из-за Си Цзянланя? Глава Палаты помилований и наказаний уже давно вас ожидает. Уже поздно, позвольте проводить вас к нему.

Мужчина приподнял вуаль наполовину, открывая холодное, исполненное властности лицо.

Его губы не шевельнулись, однако голос прозвучал отчётливо:

— Не нужно.

Заклинатель оцепенел. А когда осознал, кто стоит перед ним, его спину мгновенно прошиб холодный пот.

— Ш-Шэнь Цзяо… глава секты Шэнь?

Человеком, прибывшим из секты Сечжи, оказался сам Шэнь Цзяо?!

Во всех Тринадцати провинциях не было никого, кто не слышал бы имени главы секты Сечжи Центральной провинции — Шэнь Цзяо. Ему принадлежало право карать и миловать; он неукоснительно соблюдал закон и чтил справедливость, а люди почитали его едва ли не наравне с самим Небесным Дао.

Все потрясённо замерли.

Имя главы секты Сечжи, Шэнь Цзяо, внушало такой страх, что никто из них не посмел бы остановить его: даже регистрационный жетон проверять не стали и с глубочайшим почтением распахнули перед ним ворота.

Стройная фигура Шэнь Цзяо напоминала острый клинок, покрытый инеем. Чёрный подол одеяния развевался среди крупных снежных хлопьев, пока он неторопливо шёл через городские ворота.

Все молча смотрели ему вслед и лишь спустя долгое время с облегчением перевели дух.

Только что каждый из них держал голову опущенной, не решаясь взглянуть Шэнь Цзяо в лицо. Лишь совсем юный ученик по неопытности ещё не знал страха и осмелился украдкой взглянуть на него*.

*Здесь имеется в виду пословица «новорождённый телёнок тигра не боится» — о неопытном юноше, который именно из-за своей неопытности не осознаёт опасности и проявляет безрассудную смелость.

Он смотрел, как Шэнь Цзяо скрывается во тьме, и на его лице постепенно появилось недоумение.

Глава секты Сечжи Шэнь Цзяо...

Почему же у этого небожителя, холодного, словно снег на горной вершине, из-за плеча выглядывала кошачья лапа?

Длинные улицы были укрыты снегом.

Шэнь Цзяо, должно быть, впервые оказался в таком отдалённом городишке, однако без малейших колебаний сворачивал с одной запутанной улочки на другую, словно знал город наизусть.

Все улицы и переулки города Уинь носили названия, связанные с деньгами. Вскоре он добрался до переулка под названием Монайхэ* и неспешно свернул туда.

*Монайхэ — старинное прозвание огромного серебряного слитка. По преданию, такой слиток был настолько тяжёл, что вору было с ним «ничего не поделать», откуда и возникло название.  

Неизвестно когда на его плече успела появиться чёрная кошка. Она мяукнула и заговорила человеческим голосом:

— Си Цзянлань, во всех Тринадцати провинциях я ещё не встречала человека наглее тебя. Ты даже посмел изображать самого Шэнь Цзяо! Что будешь делать, если тебя разоблачат?

Свеча в фонаре у входа в переулок, похоже, почти догорела. Фитиль с громким треском вспыхнул в последний раз.

В подсвечник тут же сам собой полился свежий воск. Огонёк дважды дрогнул, едва не погаснув, а затем вновь засиял ровным светом.

По тёмному переулку разлился свет. Чёрная вуаль на мужчине быстро исчезла, словно схлынувшая вода, постепенно открывая его худощавую фигуру.

Лицо «Шэнь Цзяо», внушавшее страх каждому, кто его видел, вдруг преобразилось, словно с него сняли нарисованную маску и перед ними стоял не кто иной, как Си Цзянлань, — тот самый человек, которого разыскивали по всем Тринадцати провинциям.

Он выглядел так, словно долго и тяжело болел. От природы яркие, даже чувственные черты из-за болезненной бледности казались ещё более томными. Длинные чёрные волосы, словно разлитая тушь, свободно падали по спине, и в них запуталось несколько снежинок.

Си Цзянлань лениво протянул:

— А как, по-твоему, я иначе шесть лет скрывался и до сих пор оставался жив? Будь я хоть немного менее смелым, давно бы уже восемьсот раз умер.

— Тьфу! — выругалась чёрная кошка. — И зачем ты вообще на этот раз выбирался из города? Палата помилований и наказаний повсюду обыскивает людей, а тебе хоть бы что?

— Я ходил в другой город за кое-каким лекарственным ингредиентом, — совершенно равнодушно ответил Си Цзянлань. Казалось, он от рождения не знал, что такое страх, и теперь как ни в чём не бывало неспешно брёл по длинному тёмному переулку.

Из кондитерской за углом доносился сладкий аромат.

На пороге сидела девочка лет одиннадцати-двенадцати в белом одеянии и любовалась снегом. Она чуть приподняла тонкие белые пальцы, и снежинки, словно подхваченные маленьким вихрем, закружились над её ладонью.

На карниз, хлопая крыльями, опустилась ворона и сбила крепко примёрзшую сосульку.

Си Цзянлань мгновенно среагировал, вскинул руку и отбил острую сосульку в сторону.

Девочка испуганно вскрикнула:

— Ай!

Разглядев его, она тут же обрадовалась:

— Лань-гэ* вернулся!

*Гэ — обращение к старшему мужчине или юноше, буквально «старший брат»; может выражать близость и тёплое, уважительное отношение, не обязательно родственное.

— Почему в такой час ты всё ещё сидишь в лавке? А где отец? — Си Цзянлань поднял руку, небрежно собрал рассыпавшиеся длинные волосы тонкими, чётко очерченными пальцами и, наклонившись, принялся разглядывать сладости.

— Папа пошёл играть, — звонко рассмеялась девочка.

Си Цзянлань тоже рассмеялся и легонько коснулся пальцем её лба:

— Глупышка. Ты хоть знаешь, что значит «играть», раз так веселишься? С характером твоего отца однажды он и тебя проиграет.

Девочка и не думала тревожиться. Радостно улыбаясь, она взяла два листа промасленной бумаги.

— Не проиграет. Лань-гэ, тебе опять пирожные с османтусом?

Си Цзянлань утвердительно кивнул.

Девочка привычным движением развернула лист бумаги, положила на него несколько прозрачных османтусовых пирожных и конфет с османтусом, завернула и протянула ему.

— В долг записать?

Си Цзянлань уже откусил кусок пирожного и с набитым ртом невнятно отозвался:

— Запиши, запиши.

Девочка не переставала смеяться.

Си Цзянлань был взрослым, здоровым мужчиной, вполне способным позаботиться о себе, однако без малейшего стыда ел чужие сладости в долг. Перекинувшись с девочкой ещё несколькими фразами, он раскрыл зонт и неспешно побрёл дальше в глубину переулка.

Девочка осталась сидеть на пороге в ожидании отца. По привычке она раскрыла ладонь, позволяя снежинкам мягко опускаться на кожу, — и вдруг обнаружила, что маленький невидимый вихрь, ещё недавно кружившийся над рукой, куда-то исчез.

Она недоумённо склонила голову набок.

Из-за шеи Си Цзянланя высунулась голова чёрной кошки. Та закатила глаза.

— Ты разве не слышал? Завтра люди из секты Сечжи придут и снова начнут проверять регистрационные жетоны. И что ты тогда собираешься делать?

За годы бегства Си Цзянлань успел набраться немалого опыта. Он неторопливо слизнул с уголка губ крошку пирожного. Его длинные ресницы опустились, и на веке показалась маленькая ярко-красная родинка.

— Пока из секты Сечжи не приедет сам Шэнь Цзяо, я ещё какое-то время не умру.

Шэнь Цзяо теперь занимал слишком высокое положение и почти круглый год оставался в секте Сечжи. Откуда у него время разъезжать по таким захолустьям?

Именно на это Си Цзянлань и рассчитывал, поэтому ничуть не боялся.

Чёрная кошка уловила в его словах что-то странное:

— Я давно хотела спросить: межу вами с Шэнь Цзяо какая-то старая вражда?

Си Цзянлань уже дошёл до самого конца переулка и осторожно открыл дверь. В каждом его движении сквозило благородство, воспитанное долгими годами жизни в знатном клане, поэтому на фоне убогой, обветшавшей лекарской лавки он выглядел совершенно неуместно.

— Старая вражда?

Он склонил голову набок и некоторое время серьёзно размышлял, а потом вдруг рассмеялся.

— Я обманул чувства главы секты Шэнь...

Чёрная кошка замерла.

В улыбке Си Цзянланя читалось неприкрытое лукавство человека, которому в очередной раз удалась пакость.

— …это считается враждой?

Чёрная кошка: — …

http://bllate.org/book/13739/1214539