Готовый перевод After the Marriage, the Little Fool Was Spoiled / После указа о браке глупышку балуют и лелеют: Глава 18.

Глава 18.

Слова Чжао Фанъе камнем упали в тишину кабинета.

Острые, хищные глаза Канцлера, прежде скрытые под маской дряхлой благожелательности, сверкнули ледяным блеском. Взгляд, цепкий и безжалостный, как у ястреба, впился в Чжао Фанъе. Голос его, лишенный старческой слабости, сочился неприкрытой угрозой:

— Так ты знаешь? Она проболталась?

Кому принадлежало это «она», оба понимали без лишних слов.

Чжао Фанъе молчал, сверля деда ответным, не менее холодным взглядом. Рука, лежавшая на столешнице из темного дерева, сжалась в кулак так, что синие вены вздулись на коже тугими жгутами, выдавая клокочущую внутри ярость.

Напряженная тишина повисла в комнате, густая и тяжелая, словно грозовая туча.

Неожиданно лицо Канцлера исказила зловещая усмешка, обнажая желтоватые зубы. Он пожал плечами с деланым безразличием:

— И что с того? Как дочь клана Ван, она всего лишь исполнила свой долг.

Эта ухмылка, это ледяное пренебрежение к судьбе собственной дочери — его матери — подняли со дна души Чжао Фанъе волну тошнотворного омерзения. В глазах этого старого паука, его собственного деда по материнской линии, любые жизни, любые чувства обесценивались, превращаясь в пыль, если на кону стояли его ненасытная жажда власти, богатство и положение. Каждый, без исключения, годился лишь на роль пешки в его бесконечной партии: и его единственная, некогда юная дочь, и он сам, Чжао Фанъе, плод этого чудовищного расчета.

Память, безжалостная и острая, услужливо подбросила картины прошлого…

Когда-то его мать, Ван Ши, будущая императрица, вошла во дворец, юная красавица, чья слава гремела по всей столице. Император, плененный её обликом, осыпал её милостями. Клан Ван на короткое время достиг невиданных высот, купаясь в лучах императорского благоволения.

Но сама Ван Ши шарахалась от этих милостей, как от ядовитой змеи. Любовь императора душила её, доводила до отчаяния, до мыслей о самоубийстве. Император, ослепленный страстью, долгое время не замечал её страданий, списывая всё на девичью робость. Гром грянул, когда он обнаружил, что его обожаемая супруга тайно установила в своих покоях поминальную дощечку в память о каком-то безвестном возлюбленном. Ярость императора, его «драконий гнев», не знала границ. Оскорбленный, униженный, он силой овладел ею.

Именно тогда и был зачат Чжао Фанъе.

Ещё не рожденный, он уже стоял на пороге смерти. Императрица Ван не желала этого ребенка, этого живого напоминания о её позоре. Она пыталась избавиться от него, покончить с собой, унеся его с собой в небытие. Но Император остановил её, приставив стражу, денно и нощно следившую за каждым её шагом, каждым вздохом, вплоть до самых родов.

Его появление на свет не принесло матери радости. Несколько раз она, обезумевшая от горя, пыталась задушить крошечного младенца в колыбели. Ни капли любви, ни искры нежности не было в её сердце для него. Его просто унесли в дальние, заброшенные покои дворца Куньнин, оставив на произвол судьбы.

А Император… Император к тому времени уже нашел утешение в объятиях новой фаворитки — нынешней Драгоценной наложницы Сяо. Юная, податливая, с глазами, неуловимо напоминавшими черты отвергнутой императрицы, она быстро вытеснила предшественницу из сердца повелителя. Император окончательно охладел к Ван Ши, приказав заточить её во дворце Куньнин, словно преступницу.

Маленький Чжао Фанъе, имперский сын, оказался никому не нужен. Император не вспоминал о нём, мать презирала и ненавидела, отказываясь даже взглянуть в его сторону.

Его вырастила старая матушка-воспитательница, в полной изоляции от мира, в стенах того же дворца Куньнин, ставшего для него тюрьмой. Ненависть матери рикошетом ударила по нему: он познал все унижения, доступные бесправному существу. Вечно голодный, одетый в обноски, он никому не был нужен. Когда голод становился невыносимым, он, как дикий зверек, воровал объедки со столов дворцовой челяди, вызывая у них лишь злобный смех и оскорбления. «Никчемный выродок!», «Дешевка!» — шипели ему вслед.

Высокородный принц, первый сын императора от главной жены, влачил существование хуже последнего раба.

В семь лет, когда его впервые привели в дворцовую школу, кошмар обрёл новые формы. Сын Драгоценной наложницы Сяо, младший брат, окруженный свитой подхалимов, сделал его мишенью для своих жестоких забав. Они загоняли его в угол, избивали кулаками и ногами, заставляли ползать у них между ног, выкрикивая грязные оскорбления: «Сукин сын!», «Ублюдок!» Они вопили, что его мать — распутница, а он сам — нагулянный где-то за стенами дворца байстрюк.

Он, законный наследник, Дичжанцзы! Почему младший брат, на несколько лет его моложе, смеет так издеваться над ним?

Тогда ему казалось, что стоит лишь вырваться из душных стен дворца Куньнин, и всё изменится. Он пойдет к отцу-Императору, расскажет обо всём, и справедливость восторжествует.

Он часами стоял на коленях перед дворцом Цяньцин, моля о мимолетной аудиенции. В ответ — лишь презрительный взгляд евнуха, смотревшего на него, как на издыхающую собаку.

Он так и не увидел отца.

Стоя на коленях под безжалостным солнцем, он слышал, как из-за высоких стен доносятся взрывы веселого смеха — это его младший брат резвился с Императором. Словно отравленные стрелы, эти звуки пронзили его мальчишеское сердце, ещё полное робких надежд, обратив его в кровоточащую рану.

Семилетний Чжао Фанъе не понимал. Почему? Почему все вокруг так ненавидят его? Словно само его рождение было ошибкой, преступлением против этого мира.

Все отвергали его, унижали, топтали его робкую душу.

Но за что? Что он сделал не так?

Лишь годы спустя он узнал правду. Его рождение действительно было ошибкой.

И творцом этой ошибки, архитектором его сломанной судьбы, был этот самый сгорбленный старик, что сейчас стоял перед ним, источая яд своих амбиций.

Чжао Фанъе с трудом подавил рвущийся из груди яростный крик. Он впился взглядом в морщинистое, алчное лицо Канцлера:

— Неужели власти, что ты уже загреб, тебе мало? Половина двора пресмыкается перед тобой, а тебе всё неймется?

— Мой дорогой внук, — в голосе Канцлера прозвучали стальные нотки, — ты должен усвоить раз и навсегда: власть внешнего сановника, не скрепленная кровными узами с троном, непрочна и мимолетна. Чтобы удержать её, нужно самому взобраться на вершину. И именно поэтому я поставил на тебя.

Канцлер отступил на шаг, заложив руки за спину. Он смерил Чжао Фанъе, сжавшегося в кресле, презрительным взглядом, и в его голосе зазвенела откровенная издевка:

— Не забывайся. Если бы не я, твой достопочтенный дед, ты бы до сих пор ползал ничтожной собачонкой у ног Наследного принца, и каждый мог бы безнаказанно пнуть тебя. Оперился, значит? И уже замыслил восстать против меня, твоего создателя?

Чжао Фанъе до боли стиснул кулаки, костяшки пальцев побелели. В его светлых, обычно бесстрастных глазах бушевало пламя ненависти, но он лишь сильнее сжал зубы, загоняя ярость вглубь. Сейчас, когда его позиции в столице ещё так шатки, открытый конфликт с Канцлером равносилен самоубийству.

— Дедушка шутит, — он заставил себя выдавить подобие улыбки, хотя губы одеревенели. — Разве твой внук не всего лишь пешка в твоих умелых руках? Чем же мне восставать против тебя?

Он разжал кулаки, и его длинные, изящные пальцы нервно забарабанили по столешнице. Взгляд светлых глаз, устремленный на Канцлера, сочился затаенной насмешкой.

— Хорошо, что ты это понимаешь, — хмыкнул Канцлер, довольный произведенным эффектом. — А что до этого… недоумка, — он брезгливо скривил губы, — мне нет дела до твоих забав. Но если он посмеет встать на пути моих великих замыслов, я, не колеблясь, уберу его. Собственными руками.

С этими словами, не удостоив Чжао Фанъе даже взглядом, Канцлер круто развернулся и широкими, несмотря на возраст, шагами направился к выходу.

На пороге он едва не сбил с ног Сун Хуайси, несшего поднос с дымящимся чаем Байхао Иньчжэнь. Канцлер окинул его испепеляющим взглядом, гневно фыркнул и прошествовал мимо.

Сун Хуайси, не успевший увернуться, едва не опрокинул горячий чайник себе на одежду. Ошарашенный незаслуженным гневом, он несколько мгновений растерянно хлопал глазами, прежде чем решился войти в кабинет.

В комнате царила мертвая тишина. Чжао Фанъе откинулся на спинку высокого кресла, его лицо тонуло в густой тени от книжных полок, скрывая выражение.

Сун Хуайси никогда не видел его таким. Робко, на цыпочках, он подошел к столу и осторожно поставил поднос.

Чжао Фанъе сидел неподвижно, запрокинув голову. Его светлые глаза, казалось, остановились на какой-то невидимой точке в пространстве. Холодная, отталкивающая аура окружала его, делая почти недосягаемым.

Сун Хуайси опустился перед ним на колени и доверчиво положил голову ему на бедро. Подняв лицо, он тихо позвал:

— Чжао Фанъе, что с тобой?

Молчание.

— Хочешь чаю? — не унимался Сун Хуайси, его голос звучал мягко и немного испуганно. — Я принёс. Сам заварил. Попробуешь?

Он моргнул своими большими, чистыми глазами, глядя на неподвижную, словно изваяние, фигуру. Потом осторожно протянул руку, коснулся холодных пальцев Чжао Фанъе, взял его ладонь и прижался к ней щекой, тихонько потершись, как котенок.

— Ну что с тобой? Тебя… тебя обидел тот страшный старик, который только что вышел? — чем больше Сун Хуайси размышлял, тем сильнее убеждался в своей правоте. Его щеки заалели от возмущения.

Он сразу понял, что этот старик — плохой! Наверняка он обидел Чжао Фанъе!

— Какой же он злой! Хочешь, я пойду и отругаю его за тебя? Он точно далеко уйти не успел!

С этими словами Сун Хуайси вскочил на ноги, решительно надув щеки, и собрался ринуться вон из кабинета. Он должен отомстить за Чжао Фанъе!

Но его порыв внезапно прервался. Он замер, опустив глаза.

Чжао Фанъе держал его за руку.

В его светлых, застывших глазах наконец-то мелькнуло движение. Он медленно повернул голову, его взгляд сфокусировался на раскрасневшемся лице Сун Хуайси. Голос его прозвучал глухо, но уже без прежней ледяной отстраненности:

— Ты больше его не боишься?

Из полумрака, окутывавшего кресло, Чжао Фанъе смотрел на него, и в глубине его зрачков, казалось, затеплился крошечный, едва заметный огонек. Впервые в жизни кто-то хотел заступиться за него. Защитить. Отомстить за его унижения.

И этим кем-то оказался наивный, не знающий мира маленький глупышка.

Этот мальчик, который ещё недавно дрожал от одного вида Канцлера, теперь собирался выбежать и отругать всесильного старика?

— Не боюсь! — с вызовом заявил Сун Хуайси, его щеки пылали. — Он тебя обидел! Он плохой! А ругать плохих я совсем не боюсь!

— Вот как? — Чжао Фанъе мягко потянул его к себе, заключая в объятия. Он заглянул в его ясные, кристально чистые глаза, в которых отражалась лишь искренняя преданность.

Сложное, неведомое доселе чувство — смесь горечи, удивления и чего-то теплого, робко пробивающегося сквозь ледяную броню — отразилось в его взгляде. Голос его стал низким и хриплым:

— Тогда… спасибо тебе, Хуайси.

http://bllate.org/book/13494/1198837