Готовый перевод I Couldn’t Tell You Who It Was / Не скажу, кто это был [❤️] [Завершено✅]: Глава 26. Сладкий

Акт 7

Прошло довольно много времени, прежде чем я узнал, что Ёнсон не может оставаться наедине с другим человеком. Я, конечно, понимал, что в нём было что-то необычное. Однако мне казалось, что у него было что-то вроде клаустрофобии.

***

Однажды я должен был пойти куда-то с Ёнсоном, но к нам присоединился Хехён. Примерно через тридцать минут пути Хехён сказал, что ему нужно в туалет, и припарковал машину, оставив нас в салоне вдвоём.

Ёнсон спал после долгих часов практики. Я был осторожен, чтобы не разбудить его, и играл в простой симулятор бизнеса на своём телефоне — продавал пуноппан*. Мне нужно было печь и продавать пирожки по заказу покупателей.

П.р.: пуноппан — корейская сладость, пирожки в виде рыбок, традиционно — с начинкой из красных бобов, но могут быть и другие начинки. Пуноппан и японское печенье тайяки похожи.

Я уже поднял свой уровень до такой степени, что у меня в меню в качестве новинок появились пуноппан с клубничный кремом и со вкусом кастеллы, а Хехён всё ещё не вернулся. Я не думал, что с ним могло что-то случиться, но вместо этого что-то случилось с тем, кто сидел рядом со мной.

Я был сосредоточен на игре, когда услышал грубое, тяжёлое дыхание.

Звук шёл не из моего телефона. Громкость динамиков была на минимуме, чтобы не разбудить Ёнсона. Я поднял голову, чтобы посмотреть на сиденье рядом со мной, где сидел Ёнсон. Источником звука был он.

Бледный Ёнсон тяжело дышал, схватившись за горло. Я был так удивлён, что позвал его. Однако, казалось, он не слышал меня. Стиснув зубы, с выражением ужаса на лице, он будто сосредоточил всё своё внимание и энергию на сопротивлении невидимой, неведомой силе, давившей на него.

Я гадал, не было ли у Ёнсона какого-то расстройства, но не слышал ничего подобного от Хехёна, так что понятия не имел, что делать. Я не привык к подобным чрезвычайным ситуациям. Я боялся, что сделаю только хуже, попытавшись вмешаться. Дыхание Ёнсона начало учащаться.

«Хах, хах, хах…»

Когда я уже звонил в скорую, вернулся Хехён.

Затем произошло нечто сродни чуду. В ту же секунду, как Хехён вернулся и открыл дверцу водительского сиденья, Ёнсон стал выглядеть заметно лучше. Хехён переводил взгляд с паникующего меня на сверкающего глазами Ёнсона. Следующие его слова были мне не понятны:

— Ох, извините. Я думал, всё будет в порядке, если быстро вернусь.

Ёнсон вытер пот, выступивший бисеринками на его подбородке, и, отвернувшись, уставился в окно. Если подумать, ему, наверное, было неловко, и он, скорее всего, не знал, как смотреть мне в глаза. Опустив стекло, он сказал резким, нехарактерным для него тоном:

— Ты же не сделал это нарочно, верно?

— Нет. Боже, нет. Просто так получилось, что в туалете была очередь, когда я туда пришёл, — Хехён отшутился и завёл двигатель. Они были так безразличны к произошедшему, словно уже привыкли к подобному. Казалось, я был единственным, кто слишком остро реагировал, беспокоясь о том, что человек рядом умирает от гипервентиляции.

Я посмотрел на затылок Ёнсона и осторожно спросил:

— Ты в порядке?

— Да, прости. Не беспокойся об этом. Мне просто приснился кошмар. Вот и всё, — ответил он, по-прежнему не глядя на меня.

Поскольку он так сказал, я не стал допытываться дальше. Хотя я был уверен, что он что-то скрывает, мне пришлось довольствоваться простыми предположениями. «Возможно, у него лёгкая клаустрофобия»,  — решил я и не стал обращать на это внимания.

***

Если подумать, то до того момента я видел Ёнсона только в компании. Раньше я считал, что это было обусловлено особенностями его личности, но после случая в машине мне впервые пришло в голову, что моё предположение может оказаться неверным.

Я вспомнил, что видел, как он ехал в лифте один, и слышал, что он жил один. Вот тогда-то я и понял, что был неправ. Я узнал о деталях его состояния только после того, как мы сильно сблизились.

Я ничего не знал о Ёнсоне, но, честно говоря, он был для меня первым.

Он был первым человеком, который мне понравился вне круга моей семьи и друзей. Ну, поскольку у меня не было друзей, Ёнсон также считался бы моим первым другом или что-то в этом роде. Как бы то ни было, первым человеком, к которому я почувствовал привязанность, был он.

Я был молчаливым человеком из-за того, что мой голос нравился призракам, хотя эта склонность ослабла после совершеннолетия. Когда я разговаривал, то по привычке говорил как можно тише и короче, поэтому мне было трудно сблизиться с кем-либо. Мне было комфортнее одному, чем с другими.

Одиночество? Тоска? Апатия? В то время меня это не беспокоило. В конце концов, хотя я и сказал, что рядом со мной никого не было, я не был совсем один.

Понять, что испытываешь холод и одиночество, можно только если раньше было иначе. Одиночество преследовало меня задолго до этого. Проводя время в одиночестве, я чувствовал, как усталость и беспомощность приходят ко мне естественно, как голод.

У меня никогда не получалось избавиться от них, поэтому даже не знал, каково это — жить по-другому Однако я никогда по-настоящему не пытался освободиться от одиночества и призраков.

В любом случае, я был таким, каким был, поэтому мог с уверенностью сказать, что мало кто хотел быть рядом со мной. Единственными людьми, которые подходили ко мне, были те, с кем я должен был постоянно видеться из-за кровного родства, и те, кто упорно пытался приблизиться ко мне, чтобы достичь какой-то цели. Мои родственники, что заботились обо мне, относились к первой группе, в то время как одноклассник, который выбросился с крыши — к последней.

За свою жизнь я встретил бесчисленное множество людей, похожих на этого одноклассника.

Люди были социальными животными. Само собой разумеется, что они с опаской относились к тем, кто выделялся из толпы. Теперь, когда моё окружение было заполнено взрослыми, такие случаи были редкостью, но всё было иначе, когда я был среди незрелых детей. Дети, контактировавшие со мной, в основном были полны злобы и враждебности, или у них просто были плохие намерения.

Среди детей моего дяди, когда тот заботился обо мне, был один двоюродный брат, который не жаловал меня. Я бы сказал, это было очевидно. Я был ребёнком, на глазах которого покончила с собой его мама. Я странно себя вёл, да и личность моя тоже была странной. Этому двоюродному брату было трудно находиться со мной, поэтому я был благодарен им всякий раз, когда они избегали находиться со мной в одной комнате.

Такое у меня было детство; поэтому существование Ёнсона не могло не стать для меня особенным. Он был единственным человеком, который продолжал общаться со мной только с добрыми намерениями.

Как я уже упоминал ранее, я боялся тех, кто был дружелюбен и добр. Точно так же, как мир видел меня непонятным, сложным и пугающим, я чувствовал то же самое по отношению к Ёнсону.

Каждый раз, когда Ёнсон был нежен со мной, я чувствовал себя несчастным, словно он вырывал кусочки из моей души. Его нежность пугала и оставляла раны, настолько сильные, что я стремился избежать этого. В итоге я использовал то, чего Ёнсон даже не делал, в качестве оправдания, чтобы оттолкнуть его. Я думал, что он определённо разочаруется во мне и в будущем покинет меня.

Я не знаю, как он выдержал всё это.

Большинство людей остановились бы в этот момент, сдались бы и оставили меня. Тогда я бы, как дурак, почувствовал облегчение от того, что мир, состоящий из моих мыслей — мой причудливый мир, наполненный чёртовым мусором, — не был раскрыт. Если бы люди узнали меня лучше, я не сомневался, что они возненавидели бы меня еще больше.

Однако Ёнсон не бросал на меня странных взглядов, даже когда я говорил что-то странное. Он тоже был напряжён и напуган, как и я, и всё же подошёл и заговорил со мной — когда я узнал об этом, мои идиотские взгляды изменились.

С чего я взял, что Ёнсону было легко подойти ко мне? Было ли это из-за его кажущегося беззаботным характера? Или из-за его природного обаяния? Или это было потому, что, в отличие от меня, он за свою жизнь встретил несколько добрых и мягких людей?

Быть отвергнутым другими всё равно больно, вне зависимости от количества ран на душе.

Именно тогда я осознал свою ограниченность. Я видел других только со своей точки зрения. В чём я сомневался, так это в том, что другая сторона не сможет изменить своё отношение в будущем. Это был просто я — убогий я, которого было не за что любить и в котором не было ничего, достойного упоминания. К своему стыду, я понял это только после взросления.

После того, как стена, которую я построил, чтобы защитить себя от других, рухнула, я окрасился в цвета доброты Ёнсона. Я был похож на ребёнка, который впервые попробовал сладость. Я мог понять, почему другие пристрастились к сладкому и мягкому вкусу сахара, хотя и знали, что он вреден для них.

У меня было тепло другого человека, взгляд, голос, прикосновение и улыбка, направленные исключительно на меня. Потом оказалось, что каждая часть этого человека была нацелена только на меня. И вслед за этим дыхание человека, его одежда, места, по которым мы ходили вместе, и время, потраченное на друг друга — любовь переполняла всё.

Я слышал, что когда влюбляешься, кажется, словно ты на вершине мира. Влюбляясь, испытываешь эмоции не только к партнёру. Воспоминания об этом человеке и места, связанные с ним, трогали сердце, и привязанность переполняла, как будто всё принадлежало тебе.

Человек стал воплощением любви и сладостью скатился, словно конфета, по твоему языку.

Причина, по которой я рассказываю вам все эти скучные вещи, заключается в том, что мне хотелось, чтобы все понимали, в каком состоянии я был, когда услышал о страхе Ёнсона оставаться наедине с другими.

Точно так же, как я чувствовал привязанность, которую Ёнсон испытывал ко мне, он чувствовал мою привязанность к нему. Нам не нужно было говорить об этом вслух, так как наши сердца стали ближе, а вскоре после этого и наши тела.

Ёнсон хотел поцеловать меня.

http://bllate.org/book/13113/1160825