Готовый перевод A Snake Hole / Змеиная нора [❤️]: Глава 3.1

После того дня, единственный наследник графства, подобно Лайалу, провёл несколько дней без еды и сна. Но его тело, от природы отличное от человеческого, не пострадало — лишь доказав, что он существо, чьё происхождение и предназначение оставались загадкой.

Эдвин переосмыслил все свои прежние старания.

Змей, носящий человеческую кожу, постоянно пытался доказать свою состоятельность. Убедил мнимых родителей зарабатывать большие деньги, усердно учился в академии, исполнял все обязанности наследника знатного рода — всё это было частью его доказательств.

В основе его безупречной ответственности всегда лежала одна цель. Но когда кто-либо становится смыслом твоей жизни, это означает, что хозяином своей судьбы ты уже не являешься.

Он всегда был строг к себе. Не зная ненависти, ревности, привязанности или благодарности, он инстинктивно стремился к душевной чистоте. Даже шутливо называя Лайала женой или возлюбленной, он в последний момент сомневался в своих словах, имея тело змеи, и не решался сказать «люблю». Он не умел говорить о любви.

Даже сейчас он не понимал, что собой представляет. Что за бурлящие, нежные, но одновременно и ненавистные, и всё же подавляющие боль, чувства он испытывал.

В мире, где он родился зверем, всё было просто: чёткие границы добра и зла, жизни и смерти. Возможно, именно поэтому вместо слов он неосознанно загнал Лайала в пучину страсти. В его мире бестелесные слова не имели силы.

Он и сам не был уверен в своих действиях, потому больше всего боялся раскрыться перед тем единственным.

И всё же, приручённый зверь слепо предан хозяину.

Между штор пробивалось солнце. Летом оно вставало рано. Багрово-оранжевый свет напоминал закат того дня, когда маленький змей умирал.

Он тихо вышел из спальни. В графском поместье царила тишина. Он остановился на лестнице, ненадолго задержав взгляд на высоких потолках и потухшей люстре. Она почти не отличалась от той, что он видел, ползая по полу в день, когда захватил человеческое тело.

Бесшумными шагами он подошёл к Марте. Коричневая кобыла узнала хозяина и радостно ткнулась носом в его руку. Эдвин молча погладил её холку и покинул поместье. За его спиной поднималась заря. Он поскакал на вздыбленной лошади, оставив солнце за плечами.

Утренний воздух был влажным, но почему-то дышалось тяжело. Может, потому что он всю жизнь изо всех сил бежал от себя. Растения, освещённые восходом, будто подталкивали его, шелестя листьями вдоль дороги. Через час скачки без остановки показался дом беспечного и наивного золотоволосого мужчины.

Он мчался, одержимый мыслью увидеть его, как вдруг вдали заколыхались травы, и среди зелени вспыхнул солнечный свет.

Это был Лайал.

Его щёки пылали румянцем, а лёгкая одежда напоминала наряд Эдвина. Он скакал на белом коне — сюрреалистичная картина, словно сошедшая со страниц священного писания.

Даже издалека было видно, как Лайал удивлённо округлил глаза и крикнул:

— Эдвин!

Его голос звенел в утреннем воздухе. Лайал приближался, и в его взгляде читались и нетерпение, и злость. Не то чтобы обычно он вёл себя умнее, но сейчас его лицо выражало явное непонимание: «Почему он здесь?»

Эдвин думал, что, встретив Лайала, сможет что-то сказать. Может, умолять. Может, злиться. Придраться к жестокости того, что Лайал забыл его. Довести до слёз. Или, наоборот, убедить, что готов забыть всё, лишь бы оставаться рядом. Он сам не знал, что сделает, поддавшись одному лишь порыву увидеть его, — и вот Лайал появился из зарослей.

В тот миг Эдвин почувствовал, как его мольбы и гнев бесследно растаяли, словно иней под солнцем. Он даже не слез с коня, лишь смотрел издалека, пока Лайал не спрыгнул и не зашагал к нему.

— Ты куда?!

Конец дороги привёл бы только к герцогскому дому, и Лайал явно догадывался, куда направлялся Эдвин. Но он упрямо ждал ответа, будто только слова имели значение. Казалось, он вот-вот взорвётся — на глазах уже блестели слёзы.

— Ты же обещал никуда не уходить!..

Год назад, в день их встречи, змей дал это обещание. Лайал тогда осторожно спросил, не уйдёт ли он снова, но вместо ответа Эдвин шутливо накрыл его с головой одеялом и прошептал это в мягкое ухо.

Эдвин закрыл глаза. Может, странное чувство вызвало слепящее утреннее солнце. Он не знал.

— К тебе…

«…»

— Я ехал к тебе.

Даже эти слова дались ему с трудом. Эдвину не хватало воздуха.

Лайал тоже слез с коня, но не подходил, лишь смотрел на застывшего мужчину.

Он не был таким глубокомысленным, как Эдвин, или необычайно умным от природы — он верил лишь в то, что видел. Только своим ощущениям: тому, что можно потрогать, услышать, почувствовать. Поэтому он не мог не поверить, что Эдвин — существо из иного мира, непохожее на других. Он убедился в этом сам.

Но именно поэтому он верил и в того Эдвина, которого знал.

Вспомнил, как в детстве тот ковылял за ним, спотыкался, ронял еду из-за неловких пальцев и ел только то, что давал Лайал. Взрослые тогда переживали, не травма ли головы тому виной. Лайал не понимал, насколько тому было больно или странно, но ему нравился этот ребёнок.

Когда Эдвин вырос и во всём его превзошёл, Лайал завидовал. Дразнил его, притворялся, что дружит с другими, но Эдвин лишь чесал бровь и оставался рядом. «Зачем мне такой друг?» — ворчал про себя Лайал, но тот всегда был невозмутим.

В академии он не изменился. Любил поспать, просыпался сонным, но, если Лайал крутился рядом, хватал его за запястье и обнимал.

Казалось, он не любил людей, но никому не отказывал, выполняя свою роль лучше всех. Теперь Лайал понимал: за скучным характером скрывалось нечто большее.

Он не помнил змея, но помнил мужчину.

Того, кто кусал его за голову, когда тот корпел над заданиями. Того, кто готовил невообразимые блюда. Того, кто заставлял Лайала бегать. Того, кто смеялся, когда тот падал на уроках фехтования. Того, кто поднимал бровь, слушая его пение. Того, кто ловил его, когда он оступался у озера — и пугался сильнее самого Лайала.

Он помнил его ещё ребёнком.

Тот целый день носил венок из клевера, а когда Лайал сделал такое же другому, надулся. Слушал его песни, а потом напевал сам.

Ребёнка, который притворялся, что не умеет есть вилкой, пока Лайал не кормил его. Ребёнка с неживым, кукольным лицом. Ребёнка, который нёс Лайала на спине, когда у того болели ноги, и падал сам.

— Эдвин… Разве тебя самого недостаточно?

Лайал помнил того мальчика.

Он потрогал чёрные волосы, впитывавшие солнечный свет. Такого же цвета, как у той змеи.

— Я понимаю, что ты не такой, как я…

«…»

— Но…

«…»

— Ты просто… Эдвин.

«…»

— Разве этого мало?

В его голубых глазах, наполненных слезами, Эдвин не мог найти нужных слов. Из всех возможных реакций он никак не ожидал такой — это было за гранью понимания.

Когда Эдвин не ответил, Лайал всхлипнул. Его лицо выражало такую обиду, что, казалось, малейшее прикосновение заставит его разрыдаться. Эдвину вдруг захотелось скопировать это выражение, как в детстве, когда он повторял за ним каждую эмоцию.

— …Я всегда был твоим Эдвином.

Его голос дрогнул.

У Лайала было много вопросов. Но он решил задать самый главный.

— Эдвин, ты меня любишь?

Лайал смотрел прямо на него. Прямолинейный вопрос смутил Эдвина. Казалось, он растерялся. Впервые его лицо выражало такую неуверенность.

— …Не знаю.

Ответ был ни да, ни нет. Лайал долго смотрел в его глаза, а затем рассмеялся, хотя слёзы ещё блестели на ресницах. Видимо, Эдвин даже не осознавал, какое выражение было у него на лице. Лайал уже получил ответ. Он встал на цыпочки, оперся на плечи Эдвина и потянул его к себе.

— …Дурак.

Губы влюблённого коснулись чёрной змеиной чешуи на его лбу. А алое зарево рассвета разгоралось, смывая все тени прошлого, озаряя новый день.

Сезон солнца и зелени. Алое светило изгоняло глубокую ночь, величественно поднимаясь за горным хребтом. Закат того лета, когда змей умирал, преодолел время и пространство и наконец достиг этого места в виде рассвета. Солнечный свет, как путеводный знак, указывал направление, в котором должен идти мужчина. Утренний свет стал доказательством, что все его сомнения вели по верному пути.

Перфекционизм существа, не умеющего признаться в любви, и уродливая, жалкая змеиная кожа будто очистились в этом пламени, обратившись в белый пепел и исчезнув в воздухе. Никакое самоотрицание и брезгливость больше не смогут запятнать его.

В лесу, где тени лишь существуют, не вмешиваясь в мир, под дрожащим светом мелькали неясные очертания, то ли зверя, то ли просто шевелящихся листьев.

Под ослепительным летним солнцем две тени наконец слились в одну.

Человеческую тень.

http://bllate.org/book/13007/1146329