Готовый перевод Desire ABO / Желание: Глава 14

Шэн Шаою редко позволял себе провести вечер вне дома, и настроение у него было приподнятое. Но стоило ему увидеть печальное лицо Хуа Юна, как вся радость улетучилась, а сам он помрачнел.

Водитель оказался человеком наблюдательным. Уловив напряжение, он тут же нашёл предлог уйти, оставив Хуа Юна наедине с откровенно недовольным Шэн Шаою.

Хуа Юн ничего не спрашивал, ничего не говорил. Он лишь принес из кухни похмельный отвар. Ингредиенты нашлись дома – диетолог семьи Шэн был специалистом по традиционной китайской медицине, и с тех пор как Шэн Шаою себя помнил, в доме всегда стояли ароматы целебных отваров и мазей.

В отваре был корень солодки – обычно его сладость сглаживала все неприятные нотки, но Шэн Шаою вдруг показалось, что отвар невыносимо горек.

Отставив чашу, он попытался разрядить обстановку, с мягкой улыбкой заговорил, словно невзначай:

– Куда ходил сегодня вечером? Как прошёл ужин?

Хуа Юн стоял перед диваном, возвышаясь над ним. В мягком свете лампы половина его лица скрывалась в тени, взгляд не был виден, лишь губы были плотно сжаты в прямую линию. От его сдержанного молчания и холодного выражения лица веяло чем-то недобрым, что невольно огорчило Шэн Шаою.

– Корейский ресторан. Ничего особенного, ничего интересного, – сказал Хуа Юн.

Его голос был мягким, с размеренной интонацией – именно такой тон и темп Шэн Шаою любил больше всего. Но сейчас, хотя его темп речи не ускорился, в словах ощущалось странное, давящее напряжение.

Это задело Шэн Шаою, Альфу S-ранга, за живое. У него онемела кожа головы, конечности похолодели, и даже по позвоночнику пробежал холодок. Не в силах сдержаться, он непроизвольно выпустил подавляющие феромоны.

– Где же был господин Шэн?

Концентрация угнетающих феромонов, вероятно, оказалась низкой, потому что Хуа Юн, казалось, словно бы ничего не заметил. Подойдя ближе, с бесстрастным лицом он спросил:

– Так поздно вернулись… где вы были?

– Не задавай лишних вопросов, – лицо Шэн Шаою потемнело. Он терпеть не мог, когда Омеги, пользуясь благосклонностью, становились дерзкими. Не будь перед ним именно этот, так по вкусу пришедшийся Хуа Юн, он бы давно вышвырнул его.

– Разве я не должен спрашивать? – усмехнулся Хуа Юн, но улыбка лишь подчеркнула холод в его глазах. – Такой сильный запах Омеги чувствуется даже через дверь. Господин Шэн, вас что, Омега пометил?

Чтобы вывести из себя Альфу S-ранга не было способа вернее, чем намекнуть, что он был помечен.

Альфы S-ранга являлись прирожденными властителями феромонов, стоящими на вершине физиологической иерархии людей. В современной войне их угнетающие феромоны можно было назвать естественным биологическим оружием. Даже на реальном поле боя невооруженный Альфа S-ранга мог заставить всех Альф и Омег более низкого класса преклонить колени, используя только свое физиологическое превосходство.

Если концентрация феромонов будет достаточно высока, то даже оружие в руках противника окажется бесполезным. Потому что у них просто не хватает сил выстрелить. Под таким сильным подавлением феромонов более слабые противники не смогут даже нажать на курок.

И именно таким Альфой и был Шэн Шаою. Обвинение, будто его «пометил» Омега, стало для него унизительнейшим оскорблением. Его лицо окончательно застыло в ледяной маске.

– Хуа Юн, – произнёс он холодно, – не забывай, кто ты есть. Мои дела тебя не касаются.

Хуа Юн смотрел на него застывшим взглядом, и в его глазах читалась такая отчуждённость, будто он внезапно перестал узнавать Шэн Шаою. Пробыв в тишине долгое время, он лишь кивнул с подступившей к глазам влагой:

– Господин Шэн прав. Я пойду к себе. Спокойной ночи, до завтра.

Шэн Шаою схватил его за руку. В голове внезапно мелькнула абсурдная мысль – ему показалось, что Хуа Юн, возможно, вообще не спал. Потому что предплечье, обнаженное под халатом, было ледяным, как у человека, который просидел всю ночь в ожидании.

Он ждал меня. Ждал, пока я вернусь домой.

Сердце Шэн Шаою мгновенно смягчилось. Вспомнив, что Омег нужно баловать и успокаивать, он уже раскрыл рот, готовый подобрать нужные слова для Хуа Юна.

Однако обычно холодный молодой господин Шэн редко находил время кого-то утешать, и Хуа Юн не предоставил ему такого шанса. Казавшиеся хрупкими и изящными пальцы обладали неожиданной силой, и он решительно разжал сжимавшие его пальцы. Эта нежная, но упрямая орхидея прикусил губу и безмолвно удалился в свою комнату.

В течение следующих нескольких дней, хоть они и жили под одной крышей, Шэн Шаою так больше и не видел его.

Завтрак, печенье, ужин – всё по-прежнему исправно появлялось на столе. Но Хуа Юн словно обладал безошибочным навигатором – каждый раз он умудрялся идеально избегать встреч с Шэн Шаою.

В квартире все еще витал слабый, едва уловимый аромат его орхидеи, заполнивший все пространство, но его хозяин по-прежнему отсутствовал. Шэн Шаою продержался четыре дня, на пятый день он не выдержал. Вернувшись с работы, он остановился в прихожей. Увидев, что в столовой горит только одна лампа и в пустой квартире нет никаких признаков жизни, он вспылил. Он так сильно хлопнул дверью, что задрожало все здание.

Шэн Шаою хлопнул дверью и ушел.

Чёрт возьми, перед кем он так выпендривается? Не хочет видеться – и не надо! Такой ревнивец? Да иди ты…С меня довольно!

Но не успел он отойти и нескольких шагов, как завибрировал телефон. Опустив взгляд, Шэн Шаою увидел сообщение от Хуа Юна.

Синхронное плавание: 「Господин Шэн, большое спасибо за заботу все эти дни」

Шэн Шаою, кипя от злости, шагал прочь, но, прочитав сообщение, вдруг остановился. Его правый глаз начал сильно дёргаться, сердце тревожно сжалось. Прокрутив дальше, он увидел слова, от которых у него перехватило дыхание.

Синхронное плавание: 「Подумав, я понял, что всё это время я вам только мешал, это действительно очень некрасиво с моей стороны. Я уже нашёл другое жильё. Ужин я оставил на столе. Сегодня же съеду. Что до денег – верну всё в срок. Но если нет особой необходимости, то лучше нам больше не встречаться」

Съехать?.. – Шэн Шаою чуть не выругался вслух. – Куда ещё съехать?! Кроме этого места, куда он ещё, чёрт возьми, может пойти?!

Дверь, захлопнутая с таким грохотом, что, казалось, содрогнулся весь дом, спустя три минуты вновь открылась. В прихожей горел свет, Хуа Юн стоял у входа в светлом вязаном свитере с высоким воротником, который Шэн Шаою любил видеть на нем больше всего. Половина его лица была скрыта воротником, и, услышав, что Шэн Шаою вернулся, он обернулся с выражением лёгкого удивления.

Шэн Шаою взглянул на его растерянное лицо, потом на чемодан – и лицо его ещё больше омрачилось.

– Куда собрался? – глухо спросил он.

– Господин Шэн… – пробормотал Хуа Юн. За несколько дней разлуки он, казалось, ещё больше похудел; обнажённое запястье выглядело совсем хрупким, пальцы, сжимающие ручку чемодана, побелели от напряжения. Он напоминал бедное животное, которое приютили лишь ненадолго, а теперь безжалостно вышвыривают обратно на улицу.

Да это же он сам без единого слова собрался и чуть не сбежал! А теперь ведёт себя так, будто его выгнали.

– Это дает мне возможность поблагодарить вас лично, – тихо сказал он, губами, которыми ещё недавно целовал Шэн Шаою, проведя окончательную черту. – Спасибо вам за всё, господин Шэн. Прощайте.

С этими словами он поднял чемодан и, не оглядываясь, направился к двери.

Шэн Шаою с руками в карманах небрежно прислонился к дверному косяку, словно ему было всё равно. Но когда Хуа Юн почти переступил порог, он резко бросил:

– Приходишь, когда вздумается, уходишь, когда захочешь… Ты что, решил, будто здесь приют для бездомных?

Хуа Юн повернулся, чтобы взглянуть на него, его глаза были красными от слез. В эту секунду он и впрямь был похож на несчастного зверька, который теперь сожалел, что когда-то по ошибке выбрал не приют, а пустую квартиру Шэн Шаою.

– Простите… – тихо сказал он, ставя чемодан на пол. Его голос дрожал от сдавленных рыданий, но звучал всё так же мягко и ровно. – Тогда чего вы хотите?

Ну да? И чего я вообще хочу? Чего я вообще добиваюсь?

Шэн Шаою нахмурился, пытаясь разобраться в себе. И вдруг понял, что всё ведь очень просто.

Он хотел, чтобы Хуа Юн всегда оставался рядом с ним. Хотел, чтобы Хуа Юн каждый день ждал его возвращения дома, готовил ему завтрак, пёк печенье и встречал ужином.

Шэн Шаоюй хотел, чтобы каждое утро Хуа Юн провожал его словами «Будь осторожен в дороге», чтобы в обед, когда у него выдавалась минутка, раздавался звонок – и мягкий голос заботливо спрашивал, что он ел на обед. А вечером, после ужина, Хуа Юн вставал из-за стола, убирал посуду и между делом рассказывал, чем занимался весь день, спорил с ним о том, стоит ли класть в суп ещё одну ложку соли… Ради него Шэн Шаою готов был поддержать даже самые банальные, пустые разговоры – ведь в их простоте таилась тихая, неожиданная радость, от которой замирало сердце.

Шэн Шаою хотел, чтобы Хуа Юн стал частью его семьи. Словно орхидея, поставленная в вазу. Да, именно так – как орхидея, что никогда не уйдёт по своей воле, украшая собой жизнь и настроение Шэн Шаою.

Потому что Хуа Юн был красив, мягок и, казалось, искренне любил и нуждался в нём. Его присутствие делало жизнь Шэн Шаою лучше, и когда он не сердился на него, Хуа Юн каждый день дарил Шэн Шаою ощущение лёгкости и радости.

Именно поэтому Шэн Шаою и не хотел его отпускать.

Хуа Юн стоял неподалёку, глядя на него прямо, с напряжённым лицом, кожа его отливала холодным блеском, отчего даже обычно мягкое выражение казалось отстранённым и ледяным.

Шэн Шаою никогда ещё не доводилось видеть, чтобы кто-то смотрел на него так. А уж тем более – чтобы так смотрел именно Хуа Юн. Сердце болезненно сжалось, и слова, сорвавшиеся с губ, вышли резкими.

– Что я хочу? Разве мне можно хотеть чего угодно?

Напряженное выражение лица Хуа Юна мгновенно померкло. Он опустил взгляд в пол:

– Нет, – прошептал он. – Если так, то лучше больше не встречаться.

– Почему? – Шэн Шаою скрестил руки на груди, холодно глядя на него, и с насмешкой спросил: – Не хочешь больше играть со мной в эту любовную игру, где мы целуемся, но не трахаемся? – высокий Альфа усмехнулся и язвительно добавил: – Или, может, ты нашёл того, кто согласился поставить тебе вечную метку?

Хуа Юн тут же поднял глаза. Охваченный паникой его взгляд был полон растерянности, словно эти слова пронзили его насквозь. Лишь спустя мгновение он хрипло выдавил:

– Нет… – и в глазах его начали медленно собираться слёзы.

Эти слёзы выбили Шэн Шаою из равновесия. Он отпрянул от дверного косяка, распрямил спину и, нервно кашлянув, выдавил:

– Эй…

Эти прекрасные и хрупкие слёзы в очередной раз убедили Шэн Шаою, что Хуа Юн по-прежнему остаётся его самым любимым Омегой. Одного лишь их вида было достаточно, чтобы вызвать трепет в груди Шэн Шаою.

– Потому что я очень люблю вас.

Любит... меня?

Шэн Шаою уставился на него, на мгновение потеряв дар речи.

Не можем встречаться из-за того, что любит? Что за дурацкая отмазка?

Но на лице Хуа Юна читалась такая искренняя боль, будто язвительный вопрос Шэн Шаою заставил его сердце и глаза одновременно наполниться слезами – и теперь они плакали вместе.

Безмолвные слёзы этого Омеги перед ним потрясли Шэн Шаою куда сильнее, чем истеричные рыдания многих его бывших во время расставаний.

– Я не могу так больше, – сквозь слёзы говорил он. – Потому что я слишком сильно вас люблю. Стоит мне представить, что вы обнимаете другого Омегу, как тут же ревность превращает меня во что-то уродливое, и я перестаю быть собой... – прозрачные слёзы капля за каплей падали на пол. Влага скользила по уголкам губ, где обычно таились ямочки от улыбки; он горько продолжил: – Я слишком ужасен. Поэтому, господин Шэн, давайте на этом закончим. Больше не будем видеться. Я буду издалека…. желать вам счастья.

Желать мне... счастья?

Орхидея, чьё лицо блестело от слёз, словно цветок, усыпанный росой, произнес эти слова и тут же обернулся, чтобы уйти. Но Шэн Шаою удержал его:

– Только начал говорить и уже уходишь? Куда собрался?

– Я сказал всё, что хотел, – Хуа Юн дёрнулся, пытаясь вырвать руку.

Но Шэн сжал его запястье мёртвой хваткой:

– Но я не согласен.

Сопротивление ослабло. Застывшая в холле у лифта орхидея посмотрел на него широко раскрытыми глазами, будто услышал нечто невероятное, и снова замолчал.

Впервые в жизни Шэн Шаою проявил столько терпения. Он заговорил мягче, словно уговаривая:

– Здесь прохладно. Давай вернёмся и спокойно всё обсудим, ладно?

К его удивлению, орхидея упрямо покачал головой. Рука, державшая ручку чемодана, напряглась ещё сильнее:

– Если есть что сказать – говорите здесь.

Шэн Шаою, попытавшийся применить сиюминутную уловку, но получив мягкий отказ, в жизни ещё не чувствовал себя настолько обескураженным. Всё же сдерживая самообладание, он стал уговаривать:

– Этого в двух словах не объяснишь. Хватит капризничать, пойдем со мной, будь умницей.

И в итоге эта упрямая орхидея, которая хотел сбежать, всё же вернулся вместе с ним.

Когда дверь за ними закрылась, Шэн Шаою почувствовал необъяснимую волну облегчения.

Хуа Юн сидел на высоком барном стуле у кухонного острова, опустив голову, и было непонятно, о чём он думал.

Шэн Шаою подошёл к нему, но тот даже не поднял на него глаза. Его подбородок был уткнут в воротнике свитера, а изящный нос покраснел, выглядело это бесконечно трогательно.

Шэн Шаою, снизойдя до непривычной заботы, сам налил ему горячей воды. Хуа Юн осторожно принял кружку и тихо поблагодарил:

– Спасибо, господин Шэн.

Шэн Шаою вдруг почувствовал ностальгию по временам, когда Хуа Юн смотрел на него с улыбкой и мягко говорил: «Спасибо, господин Шэн». Казалось, это было совсем недавно, но чувствовалось, будто прошла целая вечность.

Эта маленькая орхидея сам испытывал некоторую неловкость оттого, что расплакался из-за общеизвестной ветрености Шэн Шаою. Теперь ему было стыдно из-за этих слёз. Пар, поднимающийся из керамической чашки, согрел его взгляд, снова смягчив его. Это порадовало Шэн Шаою, растопив его сердце и вызвав редкий прилив доброты. Он с теплотой подумал: В следующий раз, когда буду возвращаться домой после объятий с другим, следует сначала найти время на душ. Иначе, если эта орхидея узнает об этом, он наверняка будет убит горем и снова станет плакать.

Хуа Юн, должно быть, и сам понимал, что слова Шэн Шаою «вернёмся и спокойно всё обсудим» являлись лишь предлогом. На самом деле им уже нечего было сказать друг другу. Кроме призрачной симпатии, Шэн Шаою не мог предложить Хуа Юну ровным счётом ничего. Ни клятв. Ни метки. Ни даже пустых обещаний о том, что «ради тебя я больше никогда не коснусь других». Потому что Шэн Шаою был именно таким Альфой – не желавшим, чтобы его держал в оковах какой-либо Омега. Он мог быть таким нежным, что казалось, ради тебя достанет звёзды с неба, а иногда – настолько холодным, что трава под ногами казалась ценнее, чем ты.

Шэн Шаою был известным бабником, для которого жизнь казалась игрой. Его вкусы в выборе партнеров оставались неизменно посредственными, что делало его преданным, но распутным негодяем. У него было больше бывших, чем у всей футбольной команды, и он вел именно тот развратный образ жизни, который Хуа Юн ненавидел больше всего – спал со всеми, кто ему нравился, не задумываясь.

Однако при всей этой легкомысленности Шэн Шаою имел одно качество, которое ломало все привычные представления: под своей жесткой внешностью он скрывал мягкое сердце. В самые важные моменты он умел быть по-настоящему добрым, очень добрым и очень нежным. И что ещё важнее – казалось, он тоже не хотел отпускать Хуа Юна.

Такого Шэн Шаою Хуа Юн не мог ни разлюбить, ни отпустить.

Путь в сто миль начинается с одного шага. Это верно и для жизни, и для любви.

Жить не рискуя – значит ничего не получить в конце концов. А Хуа Юн всегда был чемпионом среди тех, кто с решимостью переносил трудности и невзгоды.

Он знал, что победит.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.

Его статус: идёт перевод

http://bllate.org/book/12997/1145177