Готовый перевод A Thousand Gold for a Smile / Отдам тысячу золотых за улыбку♥️: 66. Нефритовое кольцо с изъяном (VII). Чаовэнь-дао.

Ши Си, едва услышал эту реплику, переглянулся с Фан Юйцюанем и последний тихо растворился в тени. По виду судить нельзя: ректор Чжай улыбается мягко, будто человек покладистый, а по сути характер у него жестче, чем у Ло Вэньяо, этого карающего бога.

Чжай Цзыюй уловил настороженность и прищурился, словно поддразнивая:

— Что же это, шицзы-дянься, боишься, что я уберу свидетельство вместе со свидетелем?

Ши Си смотрел прямо и говорил спокойно:

— Раз ты замыслил стереть саму идею престола в Вэй, разве позволишь мне жить?

Чжай Цзыюй всмотрелся в него, от прямого ответа ушел и, будто между прочим, улыбнулся:

— Шицзы-дянься, не желаете ли послушать, что я видел и слышал в Ланъе?

Ши Си промолчал.

Чжай Цзыюй продолжил ровным голосом:

— После того как Хуэй-фужэнь отправила вас в Ланъе, она послала письмо Ван Юю. Перед тем как уйти в затвор, Ван Юй зажег для вас лампу души. Лампа души связана с вашей судьбой: человек уходит, и свет гаснет. Возможно, вы этого не знали, но в первый же день после вашего исчезновения лампа погасла.

Ши Си вздрогнул всем телом, не веря услышанному:

— То есть я умер?

— Да, — кивнул Чжай Цзыюй. — Вы действительно уже умирали.

Ши Си снова замолчал.

— А потом, — сказал Чжай Цзыюй, — то ли семь, то ли восемь лет назад в лампе вдруг вспыхнул бледный огонек. Это было не возврат к жизни, это было новое рождение. После него перед вами открылись разные пути. Вы могли выбрать судьбу Вэй Си, а могли и отказаться от нее. Зная ваш нрав, я думаю, что оков вы не любите.

В таком случае… наследный принц Юньгэ погиб много лет назад. Эта мысль резанула, и взгляд Ши Си стал тяжелым.

— Я уже умер, — произнес он негромко, — а ты к тому же признал законность власти Жуй-вана. Чжай-юаньчжан, понимаешь ли ты, к чему это приведет Юньгэ?

— К чему же? — мягко спросил Чжай Цзыюй.

— Ты добился своего. На этот раз у Юньгэ не будет императора.

Ши Си прежде думал, что план Ду Шэнцина почти невыполним. Появится Тяньцзы-чу, значит, придется истребить весь род Вэй и, сверх того, поддержать на троне «неверного, неблагочестивого, недобродетельного и неправедного» самозванца. Первое он был готов остановить сам, второму противостояли Ло Вэньяо и Чжай Цзыюй. Кто бы мог подумать, что шицзы государства Вэй уже умирал, а ректор Чжай теперь еще и согласен на фэншань.

— Похоже, Жуй-ван взойдет на престол очень скоро, — тихо сказал Ши Си.

— Разве у нас нет еще Цзиньяня? — напомнил Чжай Цзыюй.

— Жив Ло Вэньяо или мертв, его согласие теперь почти ничего не решает.

На этих словах вечная приветливость Чжай Цзыюя потускнела. Он помолчал и ровно сказал:

— Я вернулся в Юньгэ затем, чтобы увести и его.

— Он уйдет?

Чжай Цзыюй сжал губы, улыбнулся с горечью и едва слышно выдохнул:

— Цзиньянь…

Оба он понимали: Ло Вэньяо не уйдет.

— Ради ваших «преобразований» конфуцианства ты толкаешь Юньгэ в бездну, — сказал Ши Си. — Разве подобает так поступать Святому?

Чжай Цзыюй поднял глаза, полуулыбка тронула губы:

— Шицзы-дянься говорит так, будто понимает Путь Святого лучше меня.

— Тогда скажи, что это за Путь.

Чжай Цзыюй провел ладонью по ветвям, стряхивая цветочный дождь, и укрывал лепестками тела лежащих селян-мертвецов. Он даже терпеливо посыпал каждого горстью желтой земли, чтобы они обрели покой.

— Пойдемте, — сказал он тихо. — Сопроводите меня, будем спасать деревни вокруг Юньгэ, а я расскажу вам по дороге.

Ши Си понял, к чему он ведет, и холодно отрезал:

— Я не иду конфуцианским путем.

— Ваша мать Вэй Цзян, отец Ду Шэнцин, — искренне удивился Чжай Цзыюй. — Отказываться от конфуцианского дара — не слишком ли расточительно?

Он мягко поддел:

— Не рубите с плеча. Вдруг пока буду рассказывать, вас заинтересуют конфуцианские техники?

Ши Си только подумал о том, сколько у него вообще путей для совершенствования, и промолчал. Когда-то, тяжело раненный Лю Цунлин, он приходил в себя как раз в таком пригородном селении, и пройти мимо беды этих людей он не мог. Он все-таки пошел вслед за Чжай Цзыюем в горы, хотя и замолкал всякий раз, как встречал тех, с кем говорить не хотел.

— За того сяо-гунцзы из Нунцзя можете не волноваться, — заметил Чжай Цзыюй. — Он меня боится и уже пустился наутек.

— Похоже на Фан Юйцюаня, — коротко ответил Ши Си.

Чжай Цзыюй улыбнулся:

— Когда я зову вас «шицзы», вам не по душе. Как мне вас звать? «Ши Си» звучит слишком официально. Вы моложе меня почти на век, а я, как ректор Шэнжэнь-сюэфу, вам вроде как старший. Может, звать вас Сяо Си?

— Я больше не ученик Шэнжэнь-сюэфу, — мягко отказался Ши Си.

— Есть поговорка: «однажды учитель — на всю жизнь…» — Чжай Цзыюй осекся, вспомнив, кто у Ши Си родной отец.

Он улыбнулся, будто ничего не говорил и продолжил менее официально:

— Ты хотел знать, что такое Путь Святого. Попробуй понять его начиная с пятой ступени конфуцианцев.

Голос Чжай Цзыюя стал спокоен и ясен:

— Ты и сам знаешь, чтобы стать Святым, каждая из Ста Школ должна пережить свое озарение. У конфуцианцев пятая ступень, Чаовэнь-дао, как раз об этом. У мира полно предубеждений о нас. Нас считают рабами церемониала, слепой преданности и сыновней покорности; говорят, что в нашем Пути немало бесполезного. Особенно ругают первую ступень Каймэн-цзин, которая в поединках не дает видимого преимущества. Нунцзя уже на первой ступени повелевают растениями, у Минцзя с первой ступени начинается сила словесной формулы. Я не говорю уже о правиле и законе Фацзя, о том, как даосы и школа Инь-Ян берут взаймы мощь неба и земли. Пока ученик конфуцианцев не освоит шесть искусств — ритуал, музыку, стрельбу, управление колесницей, письмо и счет, — он выглядит книжным червем, который только и умеет, что заучивать.

Чжай Цзыюй усмехнулся:

— Что ж, ему на помосте противнику стих прочитать и надеяться, что он проиграет?

Он сознательно разрядил обстановку шуткой и с большим удовлетворением посмотрел на юношу в белом платье с прямой осанкой.

— Разумеется, так это не работает. Потому наши техники в самом деле начинают давать силу уже со второй ступени, Чжо-юй. И все-таки остальные ошибаются в главном. Вся наша строгость к себе и возвращение к ритуалу, вся слава и доброе имя в конце сходятся к одному слову — власть. Сначала стать цзюньцзы, а потом уже входить на службу. Поэтому четвертая ступень называется Сяньгуо-цзин. Что же до святой ступени Чаовэнь-дао, «Услышать Путь на заре»… Ши Си, как думаешь, какой Путь слышат на заре?

Ши Си не сразу понял. Что за Путь можно «услышать на заре»? Может быть, «скорбеть прежде всех и радоваться после всех»; или «быть осторожным в одиночестве, в бедности хранить достоинство, в успехе расширять благо для мира». Все, что всплывало рядом с конфуцианством, неизменно связывалось с заботой о стране и людях, с равнодушием к славе и выгоде.

Чжай Цзыюй, словно увидев его мысли насквозь, улыбнулся и произнес ответ, от которого Ши Си слегка опешил:

— Ши Си, Чаовэнь-дао — это «услышать на заре Государев Путь».

— Государев Путь? — переспросил Ши Си.

— Да, Государев Путь, — сказал Чжай Цзыюй. — Ритуал и музыка существуют для того, чтобы сдерживать нравы, но чем сдержишь самих людей? Чтобы стать Святым, у тебя в руках должна быть власть, иначе ты в лучшем случае остаешься просто добрым человеком. Государев Путь не требует, чтобы ты сам стал ваном, однако у тебя обязательно должна быть власть, которая заставляет людей склонять головы. Поэтому у конфуцианцев есть два типа людей: либо они прямо входят на службу и доходят до первого министра, приобретая власть, либо же обретают высокую добродетель и безупречную репутацию, то есть вес в глазах всех. А для Святого необходимо и то и другое.

Он поднял с земли сухую ветку, и провел ею в воздухе несколько быстрых черт. Легкие золотистые знаки вспыхнули и поплыли, затем рукав взмахнул, и на дальнем склоне гора рухнула, мгновенно распавшись в пыль. Чжай Цзыюй сделал движение, словно отряхнул руки от пыли, и небрежно пояснил:

— Если сила Нунцзя рождается из всех живых вещей, то сила конфуцианцев рождается из людей. Она рождается из общего поля мысли, которое складывалось десятки тысяч лет, из сословных различий, из нравов и ритуала, что впитались в сердце каждого.

Ши Си молча всматривался в серое облако, где только что стояла гора. Мысли складывались в цельную картину. Теперь он понимал, откуда у конфуцианских Святых берется сила, способная переворачивать небо и землю, и почему они так упорно нуждаются в государе.

В его прошлом мире в учебниках писали, что конфуцианство возвысили ради укрепления трона, и сначала был сын Неба, а уж потом — конфуцианцы. Здесь все иначе. В этом мире человек признан духовной вершиной мироздания, а его мысль и благоговение — это топливо силы. Как в храме, где божество питается дымом благовоний. Конфуцианцам нужна абсолютная настройка общего сознания, и потому им нужен государь.

К тому же в самом начале это «общее сознание» создавалось для удержания нравственных связей между людьми и ради мира под небом. Они не восставали против порядка, сами соблюдали правила и служили государю преданно.

— Если святость у конфуцианцев — это прозрение Пути Государя, — заметил Ши Си, — тогда тем более не стоило стирать Юньгэ с карты.

— Появится другое Юньгэ, — мягко улыбнулся Чжай Цзыюй.

— Ты хочешь сотворить новый дом императорского рода, похожий на клан Вэй?

— Нет, — покачал головой Чжай Цзыюй. Он говорил спокойно, даже дружелюбно, словно делился безумной идеей с наследником Вэй как с равным. — Я ведь уже сказал, что конфуцианцам нужна перемена. Они так преданы государю, что впали в одержимость и забыли главное: именно им, конфуцианцам, понадобился тяньцзы, вот они его и поставили. Теперь, когда династию упразднят окончательно, это будет даже к лучшему. Шэнжэнь-сюэфу всегда носила титул надзирателя за государством, но реальной власти не имела. Теперь мы можем надзирать по-настоящему… и править.

Ши Си промолчал. Если раньше Ло Вэньяо казался ему отступником, то на фоне Чжай Цзыюя он теперь казался Ши Си просто младенцем. И все же Чжай Цзыюй не разрушал ради разрушения: его путь цзюньцзы был путем реформатора, который хочет лучшего для конфуцианцев и, как он верит, для Вэй.

Ши Си многое понял из этого разговора, и в то же время все эти мысли холодом прошли по спине. Оказывается, все, казалось бы, очевидные иерархии и этические узы изначально выстраивались как тотальное духовное управление, как принесение мыслей в жертву общей норме.

Неудивительно, что конфуцианство — главная школа среди Ста Школ. Оно может черпать силу из всего, что относится к человеку: из четырех других государств, из всех школ без исключения, из простых людей и из Святых… из всего человеческого как такового.

Конфуцианцы никогда не были чужды славе и власти, они не заперты в книгах. С момента выхода на службу их путь неизбежно переплетается с властью. Поэтому их святость, Чаовэнь-дао, и есть «на заре услышать Государев Путь».

С виду Чжай Цзыюй чист, как ветер после дождя, а на деле амбиции его велики: он собирается отдать власть прямо в руки Шэнжэнь-сюэфу.

— Ты не боишься, — спросил Ши Си, — что я стану «остатком прошлого режима» и однажды под знаменами дома Вэй начну восстание?

— Тогда я помогу тебе взойти на престол, — спокойно ответил Чжай Цзыюй. — Дянься, я не про узурпацию. Я правда считаю, что конфуцианцам все еще нужен тяньцзы. Просто теперь, когда на свет вышло пророчество Инь, я хочу, чтобы наш государь, которому мы будем верны, был одновременно и божеством.

— То есть ты ждешь, что я стану богом, — без обиняков заключил Ши Си. — Ты полагаешь, что я и есть тот человек из пророчества Инь?

Чжай Цзыюй взглянул на него и улыбнулся:

— Те старцы не знают меры: воображают, что пророчество про них, и от этого сходят с ума. А я думаю, что тот гений явится из молодого поколения Ста Школ. Сначала я был почти уверен, что это Цзи Цзюэ, но, увидев тебя, передумал.

— Почему? Почему не Цзи Цзюэ? — Ши Си нахмурился.

Мысли перескочили на эту тему: Сюй Пинлэ уже на пороге шестой ступени школы Инь-Ян. С чем тут вообще спорить? Он может хвастать перед Фан Юйцюанем, называя себя первым гением, однако с Цзи Цзюэ мериться силой смысла он не видел никогда.

Ректор Чжай на миг растерялся, не понимая, чем он так задел юного шицзы.

— Дянься, судя по всему, ты… весьма им восхищаешься? — осторожно подыскал слова он.

Ши Си отвел взгляд:

— Угу.

Чжай Цзыюй замолчал. Воспоминание об истории на Усун-шань больно кольнуло виски, но его мысль быстро перескочила на новую дорожку. Он снова улыбнулся — мягко, но с тайной остротой:

— Дянься, я понимаю, вы питаете чувство к ци-хуанцзы Цинь. Однако он к вам не столь благосклонен.

— В каком смысле?

— Цзи Цзюэ убивает без счета, его настроение трудно прочесть, и он терпеть не может чужой близости. Теперь он глава школы Инь-Ян, ночами вглядывается в звезды, и корни земной пыли в нем почти изжиты. Все, что касается его самого, его личности, и кажется лишней обузой, он беспощадно вычищает. И выходит так, что у вас с ним как раз есть одна связь, которую он ненавидит. Вы восхищаетесь им, а он, встретив помеху, выжигает ее дотла.

Ши Си застыл, сердце рванулось к горлу.

— Вы, возможно, не знаете, — медленно продолжил Чжай Цзыюй, — что между вами и Цзи Цзюэ есть брачный договор. Когда я поднялся на Усун-шань, я упомянул о соглашении между Цинь и Вэй.

Оглушительный грохот ударил в голове, как гром над самым ухом. У него было лишь две мысли: первая — оказывается, он уже давно знал; вторая — хорошо, что вчера я не стал мнить о себе невесть что и заговорил первым.

— На тот разговор он отреагировал холодно, посчитал это пьяной шуткой, — сказал Чжай Цзыюй. — Он крайне брезгует подобными узами и тогда прямо высказал мне одно условие. Он не желает, чтобы этот шицзы-дянься оставался жив.

Губы Ши Си дрогнули. Обидно ему не было: он вспоминал, как там, в звездной области, сам назвался сыном ди-цзи и как при этом улыбнулся Цзи Цзюэ. Ни до, ни после изменения мира он не был тем, кто позволит назначать себе судьбу. Он ненавидит школу Инь-Ян и ненавидит Шуанби, так откуда возьмется терпение к браку «еще до рождения»?

Ши Си опустил ресницы и, тяжело вздохнув, признал внутри себя то, что и так уже понимал. Его ночные сомнения, суета, робость слишком явственно контрастировали с тем тихим, почти беззвучным смехом Цзи Цзюэ, когда тот услышал правду.

— Цзи Цзюэ от тех, кого решил убить, не оставляет даже тени, — подвел черту Чжай Цзыюй. — Подумай, Ши Си, не лучше ли поехать со мной в Ланъе и стать учеником конфуцианцев. Я смогу прикрыть тебя хотя бы немного.

— Поговорим об этом потом, — отозвался Ши Си. Объяснять что-либо дальше не хотелось.

Фан Юйцюань тем временем мчался в Цюэ-ду, как будто за ним гнались призраки. Если бы Ши Си или Чжай Цзыюй захотели, они догнали бы его в одно мгновение и выдернули из седла, но у них не было на это ни времени, ни охоты. Чжай Цзыюй думал о том, как переманить этого «конфуцианского гения», а у Ши Си в голове бушевал собственный шторм. Только когда они своими глазами увидели деревню, выкошенную мором и кровью, Ши Си очнулся и стал суров.

— Что здесь произошло?

Огромный опыт Чжай Цзыюя помог сразу ухватить суть. Он посмотрел на поля, которые выглядели словно после нашествия саранчи, нагнулся, поднял легкое перо и негромко произнес имя:

— Чунши Гулоу, Святой Нунцзя.

…В два дня до свадьбы Вэй Чжинана и Ло Хуайюэ Ши Си так и не возвращался в Юньгэ. Он ходил с Чжай Цзыюем вокруг города, вытаскивая из умирающих сел все, что еще дышало. Люди были потеряны и дрожали, слова рассыпались у них на губах, они твердили только: «Жуки… жуки!»

Ши Си понял, что помимо Лю Цунлин в Юньгэ объявился второй Святой Нунцзя — чунши Гулоу.

Он сказал:

— Весь состав Шэнжэнь-сюэфу сейчас укрылся на Юньмэн-тай и в Гаотан-та, отрезав себя от мира. Если чунши Гулоу выпустит саранчу в Юньгэ, в самом городе вряд ли найдется тот, кто сможет ему противостоять.

— Ты недооцениваешь шэньци Цзюцюэ, — покачал головой Чжай. — Цзюцюэ не пропустит гу через стены.

— Насекомые, может, и не залетят, — холодно ответил Ши Си, — но укушенные живые люди войти смогут. Чжай-юаньчжан, напомню: недавно поблизости был Гуй-цзянцзюнь, а у Бинцзя известна техника строить войска из мертвых.

Лицо Чжая потемнело.

— Чунши Гулоу и Гуй-цзянцзюнь уже не в первый раз работают парой, — сказал Ши Си.

***

В канун свадьбы Вэй Чжинана и Ло Хуайюэ прошел дождь. Оба новобрачных оказались заперты у себя дома.

В доме Ло полагали, что Ло Хуайюэ сорвется, начнет истерить, рыдать и швырять все подряд. Но Ло Хуайюэ не сорвалась. Она была даже чересчур спокойна, сидела перед зеркалом и тихо позволяла служанкам пробовать делать ей свадебный макияж. Даже ее кормилица специально вернулась в дом Ло к этому радостному событию.

— Ай-ай, наша сяоцзе все красивее, прямо как небесная фея, — защебетала кормилица.

Служанки прикрыли губы ладонями и хихикнули:

— Не зря же ее зовут феей Юньгэ!

Ло Хуайюэ слушала их болтовню, а руками терпеливо перебирала страницы в тех книгах, что когда-то читал Ло Хуаньшэн. Прежде она раздражалась и ворчала, что в Ло-фу ее держат в ежовых рукавицах, но теперь она понимала, что в клетке все это время сидел только Ло Хуаньшэн. Он принял на себя тот самый «обмен судьбой», который должен был достаться ей.

…Постель больного и косой свет из окна. Этот свет ложился на мальчика, которого все будто не замечали и вместе с тем опасались, на мальчика, который мог говорить, но прожил свою жизнь как немой. В Ло-фу при его исчезновениях рыдали так, словно рушилось небо, однако стоило его отыскать, и никто не спрашивал, как он, а первым делом судорожно осматривал его с головы до пят. Ногти впивались в детскую кожу, и лишь убедившись, что он не ранен, все облегченно вздыхали. Если бы не страх выдать тайну перед Ло Вэньяо, ради надежности они, пожалуй, надели бы на Ло Хуаньшэна цепь, держали бы в комнате на привязи и кормили понемногу, лишь бы жил.

«Сяо Ни, помоги цзе-цзе еще раз, и цзе-цзе будет свободна».

Так она уговаривала Ло Хуаньшэна не раз и не два. Теперь Ло Хуайюэ прикусила край красной свадебной бумаги и подумала, что на этот раз сама даст ему свободу.

***

Ло Вэньяо очнулся. Ло Хуаньшэн сидел на корточках у пола и возился с головоломкой. Голова у Ло Вэньяо раскалывалась, словно ее распилили, в памяти стояли огонь Гаотан-та и незавершенная партия Ланькэ. Он открыл глаза и увидел сперва зеленоватые шелковые пологи и резные балки старинной комнаты. Комната была велика, множество окон освещали комнату, пол блестел как зеркало. Солнечный свет лился так щедро, что яркая чистота казалась каким-то сном.

Двери были распахнуты настежь, за ними стоял слепящий белый свет, и на этом фоне различима была только спина Ло Хуаньшэна, сидевшего на полу. Ло Вэньяо пролежал без сознания несколько дней, и вязкая злость, копившаяся у сердца, немного растаяла. Он потер переносицу, и в его обычно жестоких фениксовых глазах впервые проступило ясное внимание. Волосы спадали на плечи, лицо оставалось мрачным. Опершись на постель, он приподнялся. Движения были громкими и явными, но, кажется, Ло Хуаньшэн был слишком увлечен, нахмурившись над «девятью кольцами», и не замечал ничего вокруг.

Ло Вэньяо: «…»

Это что, сиделка от Ло-фу? Ему, Святому, не нужна никакая сиделка… кроме того, этот брат, похоже, и вправду туговат на ухо.

По природе он был жесток, в Юньгэ Жуй-ван давно осточертел ему до тошноты, и жил он как живой ша-шэнь*, взрываясь от малейшей искры. Он уже собирался рассердиться, но прищурился, разглядел, с чем возится мальчик, и раздражение странно ослабло. Игрушка была той самой, что он подарил ему в день рождения на восемь лет, — «девять колец», привезенные из Люцзина, что в государстве Ци.

*Ша-шэнь (煞神) — не бог в религиозном смысле, а нарицательное прозвище «свирепого бога», то есть крайне беспощадного убийцы или воина; эпитет, а не титул.

Он холодно откинулся на подушки и смотрел, как Ло Хуаньшэн буксует на простом механизме долгие минуты.

Глуп до невыносимости.

С этим братом он почти не говорил. За десять лет между ними были считанные встречи, неизменно на день рождения: примчится, бросит подарок и тут же исчезнет. Подумав об этом, он вдруг понял, что завтра у Ло Хуаньшэна как раз десятый день рождения.

Он не любил этого брата, но долг старшего все же нес. Точно так же он не любил Жуй-вана, однако, когда ди-цзи сошла с ума, согласился на то, чтобы Жуй-ван принял власть. Юньгэ нужен тяньцзы, а Жуй-ван, как ни крути, из дома Вэй.

Он знал, что Жуй-ван пуст, недостоин такой высокой должности, и не раз говорил ему в лицо, что он тупица, тщеславный и упрямый. Но в стране, где уже двадцать лет не возводят на трон императора, он заколебался. Жуй-ван все же из рода Вэй; может быть, впоследствии его можно будет направить на путь истинный, чтобы сделать из него достойного правителя.

Эти мысли он никому не открывал. Зато Чжай Цзыюй, много лет учившийся с ним, прочел его с полувзгляда. Он сказал с усмешкой и вздохом:

— Цзиньянь, однажды твоя мягкость тебя и погубит.

Ло Вэньяо ответил холодным тоном:

— Чжай Цзыюй, ты чокнутый.

С ним никак не свяжешь слово «мягкость». И все же тяжелое ранение и полмесяца в беспамятстве, кажется, и правда притупили его ярость. По крайней мере, когда он из уст Ло Хуаньшэна узнал, что Жуй-ван перенес свадьбу Вэй Чжинана и Ло Хуайюэ, у него не перехватило сердце от гнева. Он просто дернул бровью и издал сухой, презрительный смешок.

Что и говорить, наш регент Сына Небес в Юньгэ — тот еще «необыкновенный» человек.

http://bllate.org/book/12507/1113880