Готовый перевод A Thousand Gold for a Smile / Отдам тысячу золотых за улыбку♥️: 45. Старые сны императорской столицы (V). Храм предков Сына Неба.

Юньмэн-тай издавна служил местом великих церемоний в Юньгэ. Жуй-ван объявил, что в середине пятого месяца войдет в Гаотан-та и будет стоять на коленях трое суток, прося прощения у предков.

С начала месяца в Юньгэ на улицах и под карнизами каждого дома заранее развесили белые колокольчики. Три дня и три ночи шел дождь, и в воздухе стоял сырой холод. Мгла стлалась, ветер выл, а белые похоронные колокольчики жалобно звенели, будто провожали души.

Все, что касается императорского дома Вэй, — радость это или траур, — всегда устраивается с размахом. И хотя это был акт крайней скорби и покаяния Жуй-вана, мрачное давление, висящее над городом полмесяца, требовало шумного действа, чтобы разрядиться.

Поэтому вокруг Юньмэн-тая и Гаотан-та заранее ставили сцены: где-то били в барабаны и трубы, где-то танцевали, где-то показывали оперу. Длинные ряды фонарей тянулись вдоль рек, световые узоры собирались в точки и линии… нетрудно было представить себе ночную феерию «огненных деревьев и серебряных цветов».

В истории с Линцяо-дань погибли многие: Вэй Цзинлань, Цзин-го-гун, бесчисленные гражданские и военные чиновники. Но Чэн Яо после ареста остался жив, и его вывели из тюрьмы.

— Ло Вэньяо, ты сам сказал: как только выясним правду о Линцяо-дань, ты пощадишь меня и Чэн Яо. Ты Святой, и что же, собираешься нарушить слово?!

За самовольное вторжение в запретные места Шэнжэнь-сюэфу и за события с Ло Хуаньшэном всю вину взяла на себя Ло Хуайюэ.

Хлоп! В ледяной келье запретного двора ладонь Ло Вэньъяо вновь хлестнула по ее щеке, заставив замолчать. Голос у него был хриплый и безжалостный, как у загнанного зверя:

— Я держу слово. Но, Ло Хуайюэ, способов сделать вашу жизнь хуже смерти у меня достаточно.

Он развернулся и ушел, оставив Ло Хуайюэ на коленях среди холода и сырости. На ней по-прежнему было алое платье цвета граната, на бледном лице отчетливо виднелся след от пощечины. За эти дни она выплакала все слезы, и мир в ее глазах был сплошь красным. Колени онемели, сырость в запретной келье будто бы душила ее. По всем меркам она должна была бы чувствовать и обиду, и гнев, но внутри было пусто. Подняв голову к свисающему Синьсянь, она смотрела на него и ни о чем не думала.

В отличие от ее молчаливого оцепенения, Чэн Яо в тюремной темнице буквально кипел. Злость, ненависть и страх заставляли его ежедневно буквально орать в этих четырех стенах. Он поносил Ло Хуайюэ за ее женскую мягкотелость и потерянное время в Чань-гун, из-за чего его и взял Ло Вэньяо; он поносил и самого Ло Вэньяо за жестокость — тот лишил его руки, а в тюрьме люди по его приказу сломали ему ногу.

С искалеченной рукой и ногой он больше никогда не сможет держать кисть для письма.

«Неотесанная яшма не станет сосудом», и в таком состоянии ему навсегда закрыт путь ко второй ступени конфуцианства, Чжо-юй.

Чэн Яо влачил жалкое существование, каждый день питаясь помоями, спал на мокрой соломе, страдая от голода и холода. Пронзенная стрелой тыльная сторона ладони гноилась и покрывалась язвами, но никто не приходил обработать рану. Он простудился, тяжело дышал, согнувшись в углу, и его ненависть к семье Ло достигла пика.

Чэн Яо решил, что умирает. Сквозь разбитое окошко доносился стук дождя, и его пробирала дрожь. «Нет… нет… я не хочу умирать!»

Задолго до полуночи дождь усилился, тюремные надзиратели начали зевать.

Тусклая свеча мерцала, готовясь погаснуть.

«Скрип», — вдруг кто-то открыл тюремную дверь.

«Лязг», — следом упал железный замок.

Чэн Яо с усилием открыл глаза и увидел лишь край одеяния из парчи лазурного цвета. Уникальный аромат амбры, присущий дворцу, смешался с запахом дождя.

Чэн Яо с трудом поднял голову и с изумлением обнаружил, что перед ним стоит старший принц царства Вэй.

Состояние Вэй Цзинмина было немногим лучше, чем у Чэн Яо. Он и третий принц Вэй Цзинлань были рождены одной матерью и связаны глубочайшими чувствами. Он видел, как голова его младшего брата скатилась с плеч, сраженная стрелой Ло Вэньяо, но не мог ничего поделать. Это чувство бессилия и унижения заставило Вэй Цзинмина провести много бессонных ночей. Ненависть затмила разум, ци и кровь ударили в сердце, его глаза покрылись кровяными прожилками, а во взгляде читалось безумие.

В грозовую ночь вспышки молний озаряли лицо Вэй Цзинмина, делая его еще мрачнее.

— Да…да-хуанцзы? — выдохнул Чэн Яо.

Он решил было, что Вэй Цзинмин пришел его убить, и затрясся, как припадочный. Даже став калекой, он все равно не хотел умирать. Он дрожал за свою жизнь:

— Дянься, не убивайте меня, не убивайте!

Синий рукав у Вэй Цзинмина промок до локтя. Он опустил взгляд и улыбнулся ледяной, жуткой улыбкой:

— Чего ты боишься? Я не убивать пришел.

Чэн Яо замер, затаил дыхание.

— Ло Вэньяо уже лишил тебя руки и ноги, — сказал Вэй Цзинмин. — Ты не прорвешь Чжо-юй, в культивации ты теперь ничто. В Юньгэ дальше тебя ждет жизнь хуже смерти. Это тот итог, которого ты хочешь?

Чэн Яо задрал голову, глаза налились кровью, пальцы вцепились в мокрую солому. Из груди вырвался хриплый звериный звук. Конечно, он хотел не этого.

Вэй Цзинмин усмехнулся так, словно этого и ждал:

— Тогда слушай. Я дам тебе шанс. Выполни то, что я велю, и я обеспечу тебе богатство и безопасность до конца дней. И не только тебе: Аньнин-хоу-фу возвысится в тот же час.

— Что нужно делать? — прохрипел Чэн Яо.

В глазах Вэй Цзинмина ненависть загустела до кровавых омутов:

— Ло Вэньяо трудно убить, но в доме Ло сплошь ничтожества. Раз не убить Ло Вэньяо, пусть весь их дом расплатится за моего сань-ди*.

*Сань-ди (三弟) — третий младший брат (обращение, упоминание младшего брата с указанием порядка рождения, употребляется старшими).

Он стиснул зубы и процедил:

— Нужно, чтобы в брачную ночь Ло Хуайюэ собственными руками убила Вэй Чжинана.

Он хотел, чтобы она совершила преступление, достаточное для казни всего рода Ло!

Что до Вэй Чжинана...

— Мой славный лю-ди*... Если бы не этот ни на что не годный Вэй Чжинан, разве смогли бы те люди вообще пробраться в Гуйчунь-цзюй?

*Лю-ди (六弟) — шестой младший брат.

На следующий день Чэн Яо вышел из тюрьмы. Да-фужэнь из Аньнин-хоу-фу караулила у ворот, и, увидев его в таком виде, разрыдалась так, что слегла. Дома Чэн Яо несколько дней приходил в себя, перевязал раны, а потом, как бы ни боялся, нехотя вернулся в Шэнжэнь-сюэфу.

К счастью, Ло Вэньяо был занят другим. Будучи Святым, он появлялся на виду лишь при серьезных чрезвычайных обстоятельствах.

Чэн Яо, весь в синяках, с костылем, хромая, только вошел в Академию, как лоб в лоб столкнулся с Вэй Чжинаном. Вэй Чжинан вскинул руку, преградив ему дорогу, и смерил его взглядом сверху вниз:

— Пару дней отсутствовал и уже нога сломана? Ну и как ты теперь прославишь род?

Чэн Яо промолчал.

В последнее время складной веер Вэй Чжинана куда-то исчез, и он стал щеголять с нефритовой сяо. Он покрутил флейту и холодно, с ненавистью сказал:

— Чэн Яо, вы с Ло Хуайюэ и впрямь созданы друг для друга, оба — реинкарнации несчастливых звезд. Скажи-ка, не ты ли виновник всей этой суматохи, охватившей Юньгэ?

Он сплюнул и выругался:

— Если бы ты не полез на кривые тропы, не купил на черном рынке Линцяо-дань, а потом из жадности не полез в запретное место красть шэньци, Ло Вэньяо вообще бы не встрепенулся! Ты ворвался туда, куда нельзя, потянул свои жадные ручонки за злым оружием, задел Ло Вэньяо, и вот, пожалуйста! Он вскрыл подлог с «талантами» учеников, по этой нитке вышел на Линцяо-дань. В итоге рухнул Гуйчунь-цзюй, а Юньгэ захлебнулся в крови. Все это ваша заслуга, собачья парочка!

Вся тревога последних дней у Вэй Чжинана вылилась в ярость, и он выплеснул ее на Ло Хуайюэ и Чэн Яо.

Чэн Яо молча опустил голову и попытался пройти мимо. Вэй Чжинань ухмыльнулся, поставил подножку, и Чэн Яо грохнулся плашмя, распоров щеку о камень. Он опустил взгляд и мрачно подумал: «ты тоже долго не проживешь, тварь».

Сзади подошел Фан Юйцюань. Глаза у Вэй Чжинана сразу округлились; он перестал цепляться к Чэн Яо, спрятал звериный оскал и подскочил к нему с услужливой улыбкой:

— Фан-сяо-гунцзы!

После того как в Чань-гун Фан Юйцюань спас ему жизнь, он и благодарен был до слез, и явно воспылал к нему еще больше.

Позже, уже в другой части Шэнжэнь-сюэфу, в персиковой галерее, Фан Юйцюань вприпрыжку бежал за Ши Си.

— Эй, Ши Си, ты где шлялся эти дни? Я тебя нигде найти не мог.

— Ло Вэньяо лютует, — лениво ответил Ши Си. — Я пережидал.

— А? Ты что, боишься Ло Вэньяо?

Ши Си посмотрел на него несколько нетерпеливо:

— Фан Юйцюань, ты еще не уехал в Цюэ-ду? Я думал, как только выберешься из Чань-гун, сразу с плачем помчишься в Чжао.

Фан Юйцюань промолчал. Изначально именно так он и собирался сделать, и уже с плачем добежал до ворот Юньгэ. Но потом он вспомнил про «дело, которое войдет в летопись Нунцзя», стиснул зубы и вернулся.

Он даже глазом не моргнул и отрезал:

— То есть ты считаешь, что я трус? Думай иногда обо мне что-нибудь хорошее!

В Шэнжэнь-сюэфу пару дней было спокойно, но вскоре, с открытием Гаотан-та в середине месяца, всем раздали задания.

В Юньгэ запретные усыпальницы в глубине дворца хранят останки прежних императоров Вэй, а Гаотан-та — это храмовая башня, где тысячелетиями стоят таблички Сынов Неба. Открытие Юньмэн Гаотан требует присутствия Святого.

Ло Вэньяо перебил столько людей, что Жуй-ван вздрагивал при одном его виде, и приглашать не собирался. Он заявил, что, мол, от Ло Вэньяо сейчас идет слишком тяжелая ша*, он весь в крови, и с такой аурой тревожить предков нельзя. Поэтому он позвал другого находящегося в Юньгэ святого, Чжуна Юнъюаня, чтобы тот открыл Гаотан-та.

*Ша (煞/煞气) — убийственная ци, зловредная, тяжелая энергия, накапливающаяся от кровопролития, насилия, мрачных мест и т.п.

Чжун Юнъюань был очень стар и много лет жил в отшельничестве. Столько всего произошло в Юньгэ за время его отсутствия, а его это не трогало. Но письмо Жуй-вана он все же принял, потому что Гаотан-та слишком особое место, и в Вэй никто не смеет относиться к нему без почтения.

С момента истории с Линцяо-дань уже как будто прошло много времени, и кто должен был умереть, тот умер. Юньгэ и без того любит легкость и блеск, а теперь все только и мечтали смыть внутреннюю муть. В итоге сугубо траурный обряд в Юньгэ обернули в подобие праздника фонарей — «луна ясна, фонари горой над столицей» — шумный и пышный.

Юньмэн Гаотан было ключевым местом Вэй. Всех учеников Шэнжэнь-сюэфу направили в город поддерживать порядок, чтобы в эти три дня и три ночи не случилось сбоев. Проще говоря, патрулировать каждую улицу и переулок.

Ши Си тоже получил наряд на Цзымо-дацзе.

В эти дни Цзи Цзюэ позволил Ши Си спуститься в город, а сам не покидал Тяньцзы-шань. Передав Юньгэ на руки Ши Си, он сместил центр внимания к Цинь. Он не собирался больше вмешиваться в дела Юньгэ, и оставался наблюдающим гостем из Цинь, таким же загадочным, как и в слухах, ходивших по шести провинциям.

— Юньмэн Гаотан — это же храм предков Сына Неба, — задумчиво сказал Ши Си. — До фэншань он не по силам Жуй-вану. Раз Чжун Юнъюань согласился выйти, то вероятней всего появится и Вэй Цзян.

Цзи Цзюэ поднял взгляд.

— Похоже, это единственный шанс увидеть Вэй Цзян, — добавил Ши Си.

— Пойду с тобой, — сказал Цзи Цзюэ.

— А? — удивился Ши Си.

Нравится? Ставь ♥️

http://bllate.org/book/12507/1113858