Готовый перевод A Thousand Gold for a Smile / Отдам тысячу золотых за улыбку♥️: 16. Встреча после разлуки (VII). Маленькие помидорки.

— …Что?

Ши Си долго не может прийти в себя и, наконец, поднимает на них взгляд. Лицо у него мертвенно бледное, и, хоть он старается говорить ровно, голос все равно дрожит.

Яо-фужэнь не выдерживает и возвращает ему горшок с маленькими помидорами, после чего говорит мягко и прямо:

— Сяо Ши, связи у людей так и складываются. Цзи Цзюэ родился в Шуанби, а Инин-фэн — место, где он рос. Твоя опека может ему не пойти на пользу. И потом, раз ты выбрался целым из-под руки Дунцзюня, без него тут не обошлось. Цзи Цзюэ ослушался Дунцзюня и отправил тебя прочь затем, чтобы ты был свободен.

Хуан-лао поддерживает ее мысль и добавляет спокойно:

— Верно. Порвать с тобой будет ему на руку в практике. Не кисни, расстаться вам обоим будет к лучшему. Так что не возвращайся, чтобы не мешать человеку становиться Святым.

Эта фраза застревает в голове у Ши Си и возвращается эхом. У него сводит желудок, он опускается на корточки, надолго теряет дар речи, и лишь спустя некоторое время хрипло отвечает:

— Понял.

Он машинально откусывает зеленый помидорчик. Кислая мякоть взрывается горечью и жжением, и его сразу выворачивает. Ему приходит в голову одна отстраненная мысль: «почему это вообще считается едой…»

***

В школе Инь-Ян жар у-юнь требует связать себя с миром самой крайней и бешеной эмоцией. Однако Сюй Пинлэ с рождения держится в стороне от всего и смотрит на происходящее как на фильм, где ему не нравятся ни сюжет, ни герои, ни задний план. Из-за этого он не входит в роль и не оставляет здесь ни привязанностей, ни сожалений. Поэтому возвращаться к практикам школы Инь-Ян ему даже не приходило в голову.

Цяньцзинь-лоу собирает беглецов из Ста Школ со всех концов шести провинций, и их обычаи сталкиваются в пространстве одного тесного, давящего башенного города-тюрьмы. Здесь желания раздуваются до предела — и свобода, что примечательно, тоже. Как минимум Сюй Пинлэ чувствует себя свободно: никто его не узнает, и никому нет дела до его прежних почестей и позоров.

Из Ста Школ первой он осваивает Фацзя, и причина этому была смешная.

Гуаньши*, долго к нему приглядывался, и потом стал хвалить без тени иронии:

— Первая ступень Фацзя — Шоу-сюй-ту, Страж порядка. Ты хорошо потрудился, и что по шести провинциям закон, а что преступление, у тебя разложено по полочкам. Для Цяньцзинь-лоу знающий закон парень это редкость. Годный росток!

*Гуаньши (管事) — управляющий, заведующий делами; администратор/смотритель. В Цяньцзинь-лоу это местный администратор квартала.

Сюй Пинлэ опускает глаза и сдержанно принимает похвалу:

— Угу.

Ему выдают нефритовую дощечку, и с этого дня он — местный шериф на этой улице.

Дальше на него валится все подряд: драки и склоки, ночные крики, «почему в харчевне попался человеческий палец», «чертова хозяйка снова перекрыла воду», «как же так, оплатили всю ночь, а мадам выгнала в полночь», «эй, мой сын пришел к вам в клинику с кривой шеей, а вышел без головы». Сюй Пинлэ молча хлопает ресницами и, не найдя другого выхода, берется разруливать. Мысль «а нужна ли тут вообще охрана порядка?» точит его постоянно.

В прошлой жизни он не лез в чужие дела, а после перехода все, куда его зовут, перестает быть «чужим». На Инин-фэн пришедшие с повинной стояли на коленях у подножия нефритовых ступеней. За обе свои жизни Сюй Пинлэ не слышал вокруг такой какофонии. Рожденный в Шуанби, столице государства Цинь, и очнувшийся сразу на вершине власти, он умел говорить «на равных» только по опыту прошлой, современной жизни. Поэтому он упрямо возвращал себе прежнего себя: вспоминал голос, манеры, привычки. И понемногу та холодная жестокость, что принадлежала Цзи Цзюэ, словно отступала от него.

Иногда Ши Си заканчивает смену пораньше, выходит из гробовой лавки и забегает помочь. Он редкий энтузиаст: после его долгих увещеваний конфликт неожиданно рассасывается сам собой, и в итоге истец с ответчиком, помирившись, уже гонятся вместе за ними двумя. Сюй Пинлэ хватает его за руку, и они дают деру. Они пролетают вниз десяток пролетов, сворачивают в узкий закуток и, переводя дух, прижимаются к стене.

Сюй Пинлэ смеется сквозь пыхтенье:

— Светоч правосудия, приглуши чудеса!

Ши Си отвечает ему сдержанной яростью:

— Скажи лучше, они помирились или нет?!

Их взгляды встречаются, и непонятно, кто начинает смеяться первым. Двое мальчишек сидят на корточках в темном, тесном переулке и хохочут до слез, пока напряжение с них окончательно не спадает.

Хуан-лао из гробовой лавки иногда, увидев их, замирает, а потом удивленно цокает:

— Ши Си, как ты это провернул? Ведь Сяо Сюй породистый наследник, а теперь гляди: походка, манера, выражение — уже весь в тебя.

— А? Что значит «в меня»? — искренне удивляется Ши Си.

Хуан-лао пожимает плечами и напоминает:

— В первую встречу Сяо Сюй стоял тихий и мрачный, к нему даже подойти близко никто не решался. Тогда скажи, что он не из столичной знати, никто не поверил бы.

Ши Си фыркает и оборачивается:

— Сюй Пинлэ, скажи честно, ты снова понтовался?

Сюй Пинлэ, зацепившись именно за интонацию, улыбается:

— Я тогда и правда выглядел таким мрачным?

Хуан-лао закатывает глаза и разговор сворачивает.

Тем временем Ши Си выращивает на подоконнике помидорчики в горшке. Он смотрит на тонкие стебли, трогает землю и повторяет почти шепотом:

— Выживет? Выживет ведь?

Это последний в Цяньцзинь-лоу кустик томатов. Ши Си выпросил его у а-по* на рынке и так настойчиво кланялся всем подряд, что ей стало неловко, и она уступила.

*А-по (阿婆) — разговорно-уважительное обращение к пожилой женщине, бабушка, тетушка.

— Зачем ты их посадил? — Сюй Пинлэ подходит к окну и тоже смотрит на горшок.

Ши Си подумав говорит:

— Мама в какой-то период в лаборатории как раз возилась с томатами. Рассады накупила с запасом, один кустик принесла домой и поставила у меня на подоконнике. Тот куст я дотянул аж до начальной школы!

— Понятно, — кивает он. — Ты скучаешь по дому.

— И ухаживал я за ним неплохо, кстати, — добавляет Ши Си. — Плоды были особенно сладкие.

Сюй Пинлэ наклоняет голову и улыбается:

— Значит, умеешь.

Поразительным в Ши Си оказывается даже не его повсеместная дружелюбность, а дар к практике Ста Школ: полумертвую рассаду он действительно откачал.

Но идиллия длится недолго.

Затяжное дождливое лето в Цяньцзинь-лоу сменяется палящим зноем, и от ли-цю* до бай-лу* стоит глухая жара.

*Ли-цю (立秋) — солнечный термин календаря: начало осени (примерно 7–9 августа).

*Бай-лу (白露) — солнечный термин календаря: «Белая роса», начало прохладных утренников (примерно 7–9 сентября).

Ши Си по утрам и вечерам умоляет о дожде, но толку нет. Видя, как помидор неумолимо сохнет, он решает «умилостивить богов»: ломает три лозы, подрезает их до одного размера, втыкает в горшок и каждый день благоговейно кадит.

Сюй Пинлэ тихо офигевает от кощунства:

— Ты это… не заклинаешь ли его умереть?

— Не каркай, — досадливо отвечает Ши Си.

Он серьезно становится перед горшком на колени, складывает ладони, что-то шепчет и трижды бьется головой в пол. Сюй Пинлэ только хлопает ресницами, но решает не вмешиваться.

Впервые Сюй Пинлэ видит, как Ши Си плачет, когда в гробовой лавке щепка залетает ему в глаз.

Оказывается, когда Ши Си плачет, слезы льются непрестанно, и их не унять. Сюй Пинлэ думает: «прямо как ручей…»

— Ненавижу свои тупые слезные железы, — бубнит Ши Си. Он почти никогда не плачет, за две жизни такие случаи можно по пальцам пересчитать. Потому что у него «поломка»: стоит заплакать, и поток воды уже не наладить. Это так позорно, что он одновременно шипит, зажимает глаза и ругается.

— Ши Си, у тебя столько слез… Может, наплачешь своему помидору? — предлагает Сюй Пинлэ.

Ши Си замирает и вдруг лицо его озаряется улыбкой:

— Так ты гений что ли?

Он стремглав летит к подоконнику, подхватывает горшок и, уткнувшись в него, истово поливает растение слезами.

Вид у него до смешного идиотский. Сюй Пинлэ прижимает ладонь к губам, чтобы не расхохотаться: ну и наивный же он!

Тем летом дождя так и не было. Ши Си носится по Цяньцзинь-лоу с горшком в дрожащих руках, и в панике ищет помощи. Хуан-лао, глядя на него, подтрунивает:

— Что, твой родной сын умирает?

— Ага, — со слезами в голосе отвечает Ши Си.

— А? — Хуан-лао моргнул. Похоже, у парня уже бред начался.

Яо-нян тоже удивляется и предупреждает по-доброму:

— Те семена ты выпросил у той рыночной а-по. То, что они дожили до сегодняшнего дня, это уже чудо. Она у нас чудик из Нунцзя: что ни посадит — все дохнет. Растения, что прошли через ее руки, будто с рождения дефективные.

Молодой практик Нунцзя из аптечной лавки глядит на куст и выносит холодный вердикт:

— Не спасете. Не воды не хватает, а само семя с пороком: не тянет смену времен. Еще в начале лета корень начал сохнуть.

Ши Си уже и плакать не может.

Хуан-лао злорадствует:

— Эй, Ши Си, твой «сыночек» все, коней двинул?

— Угу, — отвечает он с пустым взглядом. — И года не протянул.

Ши Си снова ставит горшок на стол и… начинает кадить.

На этот раз он ставит шесть прутиков.

— Соболезную, — сухо говорит Сюй Пинлэ, щелкая крышкой бутылки и отпивая воду.

Ши Си оседает на корточки, мрачно теребит волосы:

— Почему он умирает? Я же раньше помидорки выхаживал!

Сюй Пинлэ, видя его мучения, успокаивает его дружески:

— Это не ты виноват. Это лето в Цяньцзинь-лоу слишком длинное.

Ши Си вдруг вскидывает голову и, озадаченно щурясь, спрашивает:

— Сюй Пинлэ, а если я попробую его загипнотизировать и внушу ему, что на дворе все еще весна?

— Не сработает, — отвечает Сюй Пинлэ.

И про себя: «Даже помидорки не такие доверчивые, как ты».

В те недели и у самого Сюй Пинлэ постоянно была странная муть в голове. Он замечает, что талант к Фацзя у него какой-то «кривой». Гуаньши в архиве перерывает дела, несколько раз с удивлением косится на него:

— Сяо Сюй, да ты чересчур суров, как я посмотрю. Ладно бы любил трактовать сомнительное как вину, но почему еще и приговор без доказательств утяжеляешь на три ступени?

— Угу, — виновато бурчит Сюй Пинлэ.

На Инин-фэн, когда он разбирал дела, он привык начинать с высшей меры — со смертной казни.

Он берет нефритовую дощечку, тихо прикрывает дверь и ускользает. На лестнице он машинально касается мочки с заживающим проколом и не может удержаться от улыбки.

В голове всплывает: «Сменился герой, и во второй серии у фильма тоже есть свой кайф».

…Ради своего горшка Ши Си вынужденно берет в руки трактаты Нунцзя. Днем он пилит в гробовой лавке, а ночью, вернувшись, глотает земледельческие книги запоем. Он крутится, как юла, и глаза у него красные, как у кролика. От переутомления текут «физиологические» слезы. Он зевает, щурится, чувствует сырость на ресницах, и понимает: опять начинается.

В один из таких вечеров Сюй Пинлэ, вертя на пальце ключ, открывает дверь и видит Ши Си, который сидит на полу, и изо всех сил трет глаза. Сумерки ложатся золотой каймой на его черные мягкие волосы. Ши Си опускает руки, поворачивается к нему, и в глазах у него дрожит вода, готовая вот-вот пролиться. И вместе с этим, будто на грани качается и его сердце. Сюй Пинлэ растерянно замирает на пару секунд, потом, облокотившись о косяк, хрипло спрашивает:

— Ты спас помидорки и теперь плачешь от счастья?

Ши Си зевает от усталости и вяло бурчит:

— Ты сам-то не видишь, плачу я или нет? Не юродствуй.

Сюй Пинлэ, не выдержав, спрашивает прямо:

— Ши Си, ты еще долго собираешься караулить его труп?

У Ши Си тут же розовеют уголки глаз. Он опускает взгляд и тихо отвечает:

— Давай еще попробуем. Вдруг правда получится спасти.

Сюй Пинлэ подходит ближе, смотрит в упор и впервые спрашивает серьезно:

— Тебе настолько больно от этого?

Ши Си думает, а потом первым усмехается. Он взъерошивает волосы на затылке и со вздохом говорит:

— Все вы, наверное, решили, что я чокнутый. Подумать только, тут какой-то дурацкий помидор, а я вцепился в него намертво. Но когда я его выращивал, я ведь правда считал его тем, домашним. И думал, что раз он рядом, это как память о доме.

— Не думаю, что ты чокнутый, — голос у Сюй Пинлэ мягкий, неожиданно теплый. — Он оживет. Вот увидишь.

Пальцы у Ши Си вздрагивают. Он долго смотрит на него и, наконец, радостно переспрашивает:

— Правда?

— Правда, — отвечает Сюй Пинлэ.

…Неправда.

В ту же секунду он жалеет о сказанном, так жалеет, что буквально ненавидит себя. Он что, с ума сошел?

Пусть его чувствительность к Небу и Земле теперь расползается клочьями, а сила почти на нуле, но все-таки он был в шаге от святости. У него была четвертая ступень школы Инь-Ян, Жусюй-Сыши, и на небольшом участке поменять порядок времен года, если немного постараться, он еще способен.

…Но для ЭТОГО же Жусюй-Сыши не предназначена, верно?

Ши Си улыбается так, что глаза изгибаются дугой. На самом деле он не особенно поверил, просто принял это как утешение:

— Спасибо.

Сюй Пинлэ глухо отвечает, будто через силу:

— Угу… не за что.

После этого он три ночи подряд не спит. Ему слишком знаком ход Пяти Элементов в этом мире: больше десяти лет на Инин-фэн его спутниками были только Небо, Земля и звезды. Он протягивает руку, «щиплет» ветер, и к нему будто слетают в лицо снегопады Усун-шань вместе с тяжелой, глубинной, как кровь, мрачной силой горных недр.

«Немного постараться» оказалось самоуверенным заявлением. Нужно очень, очень много сил, чтобы ухватить хотя бы крохи той ци Пяти Элементов, что раньше приходила по щелчку. И ненависть к практикам школы Инь-Ян у него не только из-за отвращения к Инин-фэн. Просто падение с «гения» до «заурядного» слишком больно.

Обессилев, Сюй Пинлэ стирает пот со лба и думает:

— Кажется, это я тут ненормальный.

http://bllate.org/book/12507/1113829