Готовый перевод A Thousand Gold for a Smile / Отдам тысячу золотых за улыбку♥️: 6. Песнь о возвращении в Юньгэ (V). Инь.

Одно из пяти великих государств — Ци — имеет действующий вулкан, в десяти тысячах ли от его столицы Люцзин.

Круглый год тут стелется густой пепел и дым. Поднимется ветер, и сразу из-под камней вспыхивают красные искры. Подножье горы тоже черно-красное, и сама почва держит жар. Трава там не растет, а единственные живые существа — стервятники, что кружат высоко в небе, выжидая добычу.

А под этой пустынной, чуждой людям равниной стоит на глубине трехсот метров под землей прославившийся на шесть провинций, подземный Цзигуань-чэн* школы Моцзя.

* -чэн (城) — город; укрепленный город. Часто выступает суффиксом в топонимах: Цзигуань-чэн, Цзюлун-чэн, и т. п. Указывает на город, крепость в составе названия.

Раздался скрип, и деревянная дверь распахнулась. Хуан-лао вошел в комнату и первым делом увидел старый колокольчик на окне. Бронзовый, снаружи уже крошится, а внутри, в язычке, все еще работают тонкие механизмы. Тик-так, тик-так… как будто отсчитывают уходящее время.

Хуан-лао прищурился:

— Это Сяо Си сделал, верно?

— Эй, так ты помнишь все-таки, — женщина на больничной койке закрыла потрепанный медицинский справочник, подняла голову и бледно улыбнулась.

— Конечно, помню, — фыркнул Хуан-лао. — Ему только и надо, что возиться со всякой дребеденью.

— Что значит «дребедень», — не согласилась Яочуан. — Это называется будильник, и он в сто раз удобнее палочек благовония*. Я уже почти не вижу, время только по его звону время считаю.

*Палочка благовоний (香), также 香棒 (xiāng bàng); традиционная единица отсчета времени в Древнем Китае. Одна тлеющая палочка благовоний обычно сгорает за примерно 30 минут, поэтому выражение “спустя две палочки благовоний” означает прошедшее время около часа. Часто используется в литературе для передачи течения времени без точных часов.

— А еще я не забыл, — хмыкнул Хуан-лао, — с какой целью он его изобрел. Чтобы лениться. Скажи ему прийти к часу Мао*, так он проспит до последней четверти и влетит, едва укладываясь в срок.

*Час Мао (卯时, mǎo shí) — один из двенадцати традиционных китайских двухчасовых временных интервалов. Соответствует времени с 5:00 до 7:00 утра. В системе цигун и традиционной китайской медицине считается временем активности толстого кишечника (大肠, dàcháng), который связан со стихией Металла (金, jīn) по учению пяти элементов (五行). Час Мао ассоциируется с Кроликом (卯 — знак Кролика в земных ветвях) и символизирует рассвет, пробуждение природы и рост утренней энергии ян.

— Сколько ему тогда было, — улыбнулась Яочуан. — В твоей гробовой лавке пахал с рассвета до ночи, так дал себе поспать немного, ну и что с того?

Хуан-лао уставился на нее, будто привидение увидел:

— Вот уж правда, ты постарела. Раньше мы его ругали хором.

Яочуан расхохоталась так, что книга выскользнула из пальцев. Никто бы и не подумал, что эта Яочуан из школы лекарей, прославившаяся холодной жесткостью, умеет так смеяться.

Она вытерла слезинку в уголке глаза:

— Мне сто шестьдесят два. Тебе сто девяносто восемь. Как ни крути, ты старше.

С виду их возраст не считывался. У лекарей есть техники сохранения молодости, но Яочуан уже стояла у порога смерти. Тяжесть уходящей жизни ничем не спрячешь. Заговорив о годах, Хуан-лао подошел к цели своего визита:

— Ты звала меня, чтобы завещание оставить?

— Да, хочу сказать тебе пару слов.

Яочуан поднялась, и бесцветные волосы рассыпались по исхудавшему телу. Лак на ее ногтях давно облупился. Та злая тетка Яо из Цяньцзинь-лоу, вся в пудре и духах, которой стоило только увидеть смазливого ребенка, как она норовила затащить его в бордель на заработки, теперь выглядела до смешного просто.

— Сяо Си уже ушел из Цзигуань-чэн?

— Ушел.

— Ты рассказал ему о его происхождении?

— Рассказал. Но он все равно бы узнал. И потом, полурасколотый Цяньцзинь его уже не радует. Он сейчас в Юньгэ. Добудет Сюаньтянь-му, починит Цяньцзинь, и успокоится наконец-то.

— Не боишься, что он столкнется с Ду Шэнцином?

— Жив он или мертв — кто знает.

— А если эти закоснелые буквоеды из Шэнжэнь-сюэфу оставят его в Юньгэ и посадят на трон Вэй?

— Где уж ему быть императором. Он не из таких. Достанет Сюаньтянь-му, и найдет способ улизнуть.

— То есть ты хочешь, — мягко сказала Яочуан, — отправить Сяо Си прямо в водоворот наружного мира.

Хуан-лао не возразил и сидел молча.

— Тебе обязательно надо вовлечь его в эту суматоху…

Она не стала его больше упрекать и перевела разговор на другое:

— Сейчас весь мир рвется к седьмой ступени, к обожествлению. Как думаешь, кто первый станет божеством?… Если Ду Шэнцин неизвестно жив ли, остаются двое: Сюй Дие-фужэнь или Дунцзюнь, да?

Ученые сто школ говорят: на пятой ступени станешь святым, на седьмой станешь божеством.

— Не желаю это обсуждать, — отрезал Хуан-лао. — Не знаю.

— Ах да, я еще одного забыла.

Яочуан откинулась на подушки. Черты лица у нее от природы тонкие, но к шести десяткам кожа стала дряблой, и когда приподнимались уголки губ, взгляд под висящим веком уже был не колкий, как в молодости, а мутноватый. — С даром, как у Цзи Цзюэ… за шесть лет он, пожалуй, сейчас как раз подходит к шестой ступени Инь-Ян, Сымин-цзин.

При этом имени Хуан-лао поднял голову, и его губы сжались в тонкую линию. За окном ветер качнул бронзовый колокольчик.

— В последние годы я поддерживала связь с лекарями, — сказала Яочуан. — Узнала кое-что о Цзи Цзюэ. Хочешь послушать?

— Я все равно не поверю слухам, — покачал головой Хуан-лао. — Он сейчас цзянчжу школы Инь-Ян. Откуда у посторонних сведения о его передвижениях?

— Случайность, — улыбнулась Яочуан. — Но одной встречи хватило, чтобы половина наших учеников потеряла голову. Я ведь еще в Цяньцзинь-лоу говорила: эти двое с детства как будто притягивают всех к себе, а ты не верил.

Лицо Хуан-лао осталось сложным, но из прежних счетов и обид остался лишь тихий вздох:

— Ну, и как он теперь?

— Неплохо. Много лет держит власть на Инин-фэн. Конечно, от такого человек меняется. Он стал холоднее…

— Всего лишь холоднее? — прищурился Хуан-лао.

— Не скажу наверняка. Кто рассказывает о Цзи Цзюэ, у каждого выходит свой образ. Характер его все труднее разгадать. И Сяо Си так же… как вырос, сразу многое переменилось. В детстве они оба были гораздо милее.

Хуан-лао промолчал.

Яочуан вдруг о чем-то вспомнила и тихо рассмеялась. Взгляд ее ушел далеко:

— Если я умру, из тех, кто помнит, какими они были когда-то, останешься только ты, — сказала она и добавила: — Молодые из Ицзя (Лекарской долины) твердят, что у Цзи Цзюэ теперь высокий чин, он холоден к людям, а методы его беспощадны. А гучжу* уверяет, что у него даже внешняя холодность непонятно настоящая или напускная.

*Гучжу (谷主) — глава долины, титул руководителя/настоятель долины.

Она вздохнула: раньше все было проще. Яочуан помнит их первую встречу как сейчас. Люму-чжу*, которую Сяо Си оставил у входа в бордель, птица занесла в гостевую комнату, и Сяо Си пришел вместе с Цзи Цзюэ чтобы ее стащить.

*Люму-чжу (留目珠) — бусина для наблюдения, механизм Моцзя для скрытого наблюдения, работает в паре с приемным коробком.

С лица Яочуан будто сняли усталость. Уголки губ поднялись, в глазах вспыхнули теплые искорки. Хуан-лао тоже оттаял. Он помнит, как Сяо Си сконструировал у себя в комнате деревянную шкатулку, связал с ней пять таких вот бусин и разложил их по городу: в чайной, библиотеке, на подпольной арене, в театре и даже во дворе ее Нефритового будуара.

— Голова у него работала отлично, — кивнула Яочуан. — Не выходя из дома, и книги слушал, и представления смотрел, а когда надоедало, то переключал каналы.

Она призналась, что заметила их сразу и долго наблюдала тайком. Двое мальчишек были по-детски забавны: острословили, ссорились, потом вынужденно прятались в шкафу и, затаившись, прислушивались к звукам в комнате. У Цзи Цзюэ тогда было паршивое настроение, его почти силком затащили в этот шкаф, но он давил раздражение, слушая щебетание Сяо Си. А глаза Ши Си были буквально прикованы к узкой щелке в дверях шкафа.

Вспомнив это лицо, Яочуан снова расхохоталась, и ее грудь заколыхалась от смеха:

— Ты даже не представляешь, какое наивное и испуганное выражение лица было у Сяо Си, это было просто уморительно!

Хуан-лао тоже улыбнулся.

— Раньше всем нравилось его дразнить.

— И сейчас понравилось бы, — сказала Яочуан. — Просто смельчаков осталось мало.

Она убрала улыбку и уточнила, пробил ли Сяо Си перед уходом четвертую ступень Моцзя. Хуан-лао кивнул. Затем Яочуан перечислила его прогресс в различных школах: Моцзя — четвертая ступень, Бинцзя — третья, Даоцзя — третья, Ицзя — вторая, Нунцзя — вторая, Фацзя — вторая. Возможно, у него есть и другие достижения в побочных школах, о которых она не знает. Такой одаренности в Ста Школах еще не бывало. Она усмехнулась и сказала, что забирает назад свои слова: весь мир рвется к седьмой ступени и к божественности, но вполне может быть, что первым туда доберется именно Сяо Си.

— Сяо Си? — переспросил Хуан-лао.

Яочуан пригладила прядь у виска и заметила:

— Если бы он и Цзи Цзюэ не знали друг друга с детства, сейчас они просто не пересекались бы и избегали встреч.

Слова о том, что вообще-то они собирались поговорить о завещании уже готовы были сорваться с языка, но Хуан-лао проглотил их. Слова Яочуан легли ему на сердце тяжелым камнем, ведь после ее смерти он действительно останется последним, кто помнит давние дела Цяньцзинь-лоу. Яочуан посмотрела на тихо покачивающийся бронзовый колокольчик и попросила не говорить Сяо Си о ее смерти. Хуан-лао согласился.

— И да… никакого завещания нет, — спокойно сказала она. — Просто умирающая хотела с тобой поболтать. После смерти развей мой прах в лаве.

Хуан-лао снова кивнул, и она улыбнулась. Она знала, что уже не переживет этот день, но на самом пороге смерти оставалась удивительно спокойной.

Яочуан подняла голову. На глубине в сотни метров она смотрела в пустоту и словно видела, как над шестью провинциями поднимается буря…

— Седьмая ступень, путь к божеству. За тысячи лет туда не дошел никто. Но Инь сказал, что ждать осталось уже недолго. В ближайшие десять лет появится первый, кто прорвет седьмую ступень и станет божеством.

Пальцы Хуан-лао дрогнули. Он повторил слово, от которого по всей стране бледнеют:

— Инь.

Школа Инь-Ян на протяжении столетий почитает это существо. Сегодня Инь — самое близкое существо к божеству в всех шести провинциях.

После того, как он побывал на Усун-шань Цзи Цзюэ вернулся на Инин-фэн и сразу прошел к запретному месту. Черная каменная створка распахнулась и всполошила Святую Деву, молившуюся у кровавого бассейна. Семилетняя девочка побледнела, быстро поднялась и задрожала. Ей вырвали язык и прокололи уши, а через щиколотки проходила окровавленная железная цепь, спрятанная под серебристо-синей одеждой. Когда она поднялась, звенья цепи громко звякнули друг об друга. Ее взгляд был робким и испуганным. Судьба Святой Девы школы Инь-Ян была с малолетства и до смерти служить у колыбели божества.

В эту вылазку Цзи Цзюэ убил многих людей. Он уже несколько раз сменил одежду, но металлический запах крови так и не выветрился. Он сказал спокойно:

— Не обращай на меня внимания. Занимайся своим делом.

Девочка поняла, о чем речь, неловко кивнула и снова опустилась на колени. Она сидела у алтаря прямо, ее поза была детской, но в ней чувствовалось какое-то величавое благоговение.

Цзи Цзюэ прислонился плечом к стене и опустил взгляд. На дне жертвенного бассейна вода казалась бледно-желтой с едва заметной зловещей зеленью, как зараженные околоплодные воды. Внутри покоилось черно-красное существо, похожее на человека, но не человек. Оно свернулось клубком, его незрелые конечности были связаны кровавым последом. Глаза были закрыты, он был совершенно расслаблен.

Это был Инь.

http://bllate.org/book/12507/1113819