Готовый перевод Fenghuang: The Ascent to the Celestial Palace / Перерождение Фэйхуан: путь в Небесный чертог (Завершено🔥): Прелюдия. Глава 71.

Чжэнь Ди всегда считал себя хорошим учеником, верным помощником и даже близким другом Циньцзяна… Но, сравнивая себя с Мэнъюем, он понимал, что не идёт с тем ни в какое сравнение. Всё, что мог сделать для Циньцзяна этот дух циня, было далеко за пределами его собственных возможностей. И осознание этого пробуждало в нём нечто похожее на уважение, смешанное с лёгкой завистью.

На всём пути, что они прошли вместе, Чжэнь Ди гордился своей проницательностью и умением замечать мельчайшие детали, но теперь он понял, что в конечном итоге проиграл тому, кто жил лишь одной целью — служить Циньцзяну. С самого начала Циньцзян рассказывал ему, зачем он спустился с гор, объяснял все свои действия, но Чжэнь Ди ни разу не задумался о том, что разгадку сомнений, терзающих его и их старших братьев, мог бы дать их учитель. Никогда не пришло ему в голову воспользоваться уважительной причиной, которой было бы трудно возразить, чтобы вытянуть из него правду. Хотя раньше он делал это… Почему же сейчас, спустя всего несколько лет, он разучился видеть столь очевидные вещи?

С какой-то стороны, он и вправду мог бы назвать себя неудачником. Хотя… возможно, ему не хватало даже права считать себя таковым.

Циньцзян всегда оставался безмятежным, словно всё происходящее находилось под его контролем. Он просчитывал каждое своё действие наперёд, словно рождённый вершить судьбы. Этот человек был похож на ослепительное солнце, чей свет невозможно затмить. Его сила исходила не только от боевого искусства, которым он владел фактически в совершенстве, но и от его величественной духовной силы, которая была сродни отшлифованному нефриту. Величавый, гордый, с аурой благородства, он не позволял никому посягать на свои границы.

И Чжэнь Ди всегда знал, что никогда и ни в чем не сможет сравниться с ним или хотя бы заслужить его уважение.

С юности он стремился догнать это солнце, сделал это целью всей своей жизни. Но сколько бы ни пытался, между ними всегда оставалась непреодолимая пропасть. Когда-то, в юные годы, он был готов бесконечно терзать себя изнуряющими тренировками, требуя от себя больше, чем мог вынести. Всё, что могло помочь Циньцзяну, становилось его путеводной звездой.

Так было и с его решением стать управляющим в секте Цзинтин и помогать Циньцзяну. Он не мог мириться с тем, что тот возвращался во Дворец Кунцзюэ измученным, едва держась на ногах. Не мог видеть, как от тяжкого груза ответственности на его лбу пролегала морщинка. Не хотел, чтобы он в одиночку нес всё бремя их секты, шагал по этому пути без поддержки.

Поэтому он отчаянно штудировал трактаты по политике, стратегии, управлению, искусству понимания людей, методам дипломатии. Разбирал мудрость древних текстов, хотя они казались ему непостижимыми. Он знал, что путь, который он выбрал, не будет лёгким, но его подстёгивало желание разделить ношу с Циньцзяном.

Сколько было ночей, когда все давно спали, а он, склонившись над свечой, изучал древние манускрипты. Сколько раз, пока остальные наслаждались отдыхом, он уединялся, запоминая трактаты.

Эта дорога была полна испытаний, но он не жаловался. Напротив, тогда он мечтал, что однажды сможет идти бок о бок с Циньцзяном.

Его старания не были напрасны. В конечном итоге он получил возможность помогать Циньцзяну в управлении сектой Цзинтин и даже заслужил его одобрение, что само по себе было воистину чудом.

В тот день, когда старший брат похвалил его, Чжэнь Ди был по-настоящему счастлив. Хотя он не показывал этого, внутри него разливалось тёплое чувство радости. После этого случая он в течение долгого времени просыпался, улыбкой приветствуя первый луч солнца, проникающий в окно.

Это чувство удовлетворённости было несравнимо ни с чем. Ни с обучением у чжэньжэня Даоина, ни с подарками, которые он получал на день рождения, ни с чем-либо другим.

Он считал, что наконец-то стал достойным стоять рядом с Циньцзяном, этим человеком, похожим на небесного бессмертного. Но сейчас… он понял, что, сколько бы ни старался, ему никогда не догнать его. Сколько бы книг он ни изучил, сколько бы опыта ни набрался, сколько бы времени ни провёл рядом, насколько бы преданным ни был…

Он всё равно не мог сравниться с Мэнъюем.

И дело не только в хитроумии, расчётах или преданности. Всё гораздо глубже.

Если бы не события последних дней, он, возможно, так и продолжал бы обманывать себя.

Если бы не всё, что случилось, он бы никогда не увидел, до какой степени Мэнъюй готов пожертвовать собой ради Циньцзяна. Даже если бы его тело было разрушено, а духовная сила рассеялась, он не позволил бы никому навредить Циньцзяну. Даже если бы угрозой оказался его родной брат — Цзылу.

Чжэнь Ди осознал, что никогда бы не смог сделать то же самое.

И, возможно, уйти с этой дороги было бы для него лучшим выбором.

Только вот… хватит ли у него смелости на это?

— Вот именно! Мэнъюй, мы всегда считали тебя частью нашей семьи. Ты и сам это знаешь. Мы все сироты, у нас нет прошлого, есть только настоящее и будущее. Секта Цзинтин — наш единственный дом, а шицзу, шишу, да-гэ, эр-гэ, сан-гэ, сы-гэ, ты, Цзылу, Циньцзюэ — наша семья. Ради своих… Сколько бы ни пришлось отдать ради семьи — разве это не естественно? Так что не говори больше подобное. Тем более что между нами не должно быть этих условностей.

— Господа, благодарю вас за ваше доверие. Здесь мы расстаёмся. До новых встреч! — Голос Мэнъюя, прервавшийся на мгновение, прозвучал с холодной решимостью, в которой таилась осенняя грусть. Казалось, за этим прощанием скрывается прощание навсегда.

— Береги себя! — откликнулись спутники, сложив руки в почтительном жесте. Мэнъюй ответил благодарственным поклоном, и немедля вернулся в цинь — свою истинную форму. Но в той мимолётной тени его исчезновения витала печать безвозвратного решения.

Мастерская утонула в тишине. Казалось, всё вокруг на миг стало уединённым раем, где вечность соприкоснулась с первозданной гармонией.

— Всё решится здесь и сейчас. Прошу вас, вложите все свои силы! — Цзылу, откинув привычную лёгкость, с непоколебимой решимостью сложив руки в просительном поклоне. В его взгляде горел огонь несгибаемого духа, чуждого сомнениям.

— Есть! — Все собрали волю и очистили мысли, готовясь к неизвестному.

— Когда будете готовы, закройте глаза и настройтесь на дыхание, — негромко продолжил Цзылу, прикрыв глаза и мягко опустив пальцы на струны. Вокруг словно замер воздух в ожидании первого звука.

Он прислушался к дыханию каждого, дожидаясь, пока оно станет ровным и глубоким. И тогда, не колеблясь, отдал команду:

— Начинаем!

Это слово, простое и весомое, таило в себе тысячи оттенков — решимость, надежду, горечь и страх.

Зазвучала Мелодия Небесного Владыки, в которой струилось дыхание мира. Её звучание было мягким, как весенний ветер, и чистым, как капли росы. В ней не было холодного оскала битвы, лишь мерцание жизни, пробуждающейся после долгой зимы.

Из инструментов, ведомых их сердцами, изливались потоки духовной силы. Золотистые, светло-жёлтые, голубые, бирюзовые и алые лучи сплетались в хороводе света, наполняя комнату мерцающим сиянием. Энергия текла по кругу, рождая слабый, но неугасимый поток, что с каждым витком оставлял частицу себя в цине Мэнъюя, медленно оживляя его сердце.

Пять пар глаз смотрели, затаив дыхание. В их взглядах смешались надежда и тревога. Поверхность циня, ещё недавно тусклая и израненная, словно начинала дышать, наполняясь слабым отблеском былого величия. Казалось, что ещё немного — и тысячелетний цинь вновь засияет первозданной красотой.

Звуки лились непрерывно, неся в себе дыхание жизни, но у самого финала возникла преграда, и причиной стал Циньцзюэ.

Его подвела нехватка сил.

Когда до завершения оставался один-единственный такт, лицо Циньцзюэ побелело, а холодный пот оросил виски. Он уже давно был на грани — ещё с середины мелодии. Но мощь Мелодии Небесного Владыки была беспощадна — её притяжение не позволяло оборвать игру. Словно всепоглощающий водоворот, она вырывала из него последние капли духовной силы.

Ему казалось, что тело уже не принадлежит ему — его меридианы подчинялись не воле, а неумолимой жадности мелодии. Но он стиснул зубы и продолжил играть. Он не позволил себе дрогнуть.

Всё, что он пережил — боль, сражения, страх, терзавшие его, словно бесконечное наказание, — не могли быть напрасными. Когда рассвет надежды был так близок, он не имел права упасть.

После всех бурь... Разве мог он отступить от спасения самого важного для него человека?

http://bllate.org/book/12503/1112942