Готовый перевод Fenghuang: The Ascent to the Celestial Palace / Перерождение Фэйхуан: путь в Небесный чертог (Завершено🔥): Прелюдия. Глава 39.

Глядя на картины, Циньцзян почувствовал, как его глаза застилает что-то густое, алое, словно расплавленный металл, а вместе с этим закипает безумный гнев. Ему казалось, что это пламя охватывает не только его разум, но и самое сердце, разъедая его изнутри.

«Так вот что Мэнъюй хранил как сокровище? Так вот что он ценил, прятал, лелеял? Значит, Мэнъюй никогда не забывал своего прежнего хозяина. Вся эта нежность во взгляде, это тёплое, мягкое выражение, эта почти детская робость, смешанная с тихим счастьем — всё это было для него, а не для меня?

Выходит, в сердце Мэнъюя всегда существовал уголок, куда мне не было дороги. Он хранил память о прошлом, которого я не мог коснуться. Все эти годы он просто играл свою роль, потому что я был его хозяином, а он обязан был подчиняться? Но если бы всё изменилось — он отвернулся бы и стал мне чужим?

Чёрт возьми… даже собака, если её кормить столько лет, привязывается к хозяину. А я? Я не смог завоевать сердце своего циньлиня?!

Мэнъюй… ты посмел предать меня. Ты посмел притворяться покорным, а втайне хранить в сердце другого?

Хорошо… Очень хорошо… Просто прекрасно. Ты действительно преданный слуга.

Ну что ж, раз так, я покажу тебе, что значит предательство. Ты думаешь, я такой чистый и благородный? Думаешь, я парящий в облаках даос? Думаешь, семья Цинь — мягкие, податливые люди, которых можно ломать, как заблагорассудится? Ха! Ты просто не знаешь, что такое душа, закалённая в крови и пламени.

Я покажу тебе, что бывает с теми, кто предаёт Циньцзяна.

Наверное, я слишком баловал тебя. Ты принадлежишь мне, а значит, твои мысли, твоё сердце, твоя душа должны принадлежать только мне. Если ты осмелился оставить в своём сердце кого-то ещё, - мир рухнет, небо разверзнется…»

На губах Циньцзяна заиграла злая усмешка. Он разворачивал картины одну за другой, и с каждым новым мазком, с каждым увиденным силуэтом пламя внутри него разгоралось всё яростней. Лицо его налилось гневом, черты заострились, взгляд потемнел, в глазах плясали отблески бушующего пожара.

Резким движением руки он отбросил картины — те, словно осыпающиеся лепестки маньчжушахи*, разлетелись по полу, окрасив его в кровавый оттенок. Но даже в беспорядке они словно жили своей жизнью, кружась в воздухе подобно призракам. Ему казалось, что он слышит их издевательский смех, что они шепчут ему прямо в сердце: «Чш-ш-ш…»

* Маньчжушаха, (曼珠沙华, mànzhūshāhuá) — другое название красной паучьей лилии (Lycoris radiata). В китайской и японской культурах этот цветок ассоциируется с разлукой, утратой, воспоминаниями о прошлом и загробным миром. Согласно легендам, он расцветает вдоль дорог, ведущих в царство мёртвых, и служит символом трагичной любви, которая не может быть продолжена в этой жизни. Его ярко-алые лепестки и необычная форма делают его узнаваемым и мистическим символом перехода между мирами.

Тонкий, едва слышный звук. Так потрескивает горящее мясо. Так рвётся последняя нить разума.

Где-то на краю сознания ожили тени прошлого. Голоса, прикосновения, лица… Музыка, звучавшая в унисон с чужим дыханием. Всё вдруг стало пугающе реальным.

Он не заметил, как сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Ногти впились в ладони, оставляя глубокие следы. Затем алая капля сорвалась вниз. Она упала на тёмно-красную подушку. На бледно-голубую ткань его длинного одеяния. И, наконец, в самую глубину его ярости.

Его обычно благородные черты исказились, черные, будто прорисованные гневным небожителем брови приняли опасный излом, а лёгкая аура даосской чистоты в одно мгновение померкла, превратившись в холодный, зловещий вихрь.

Когда эта мрачная тень достигла своего пика, дверь бесшумно распахнулась.

На пороге стоял Мэнъюй.

Он застыл, глядя на разбросанные по полу картины, и на мгновение в его глазах отразилось замешательство.

— Хо… хозяин?..

Кровь отхлынула от его лица, и он побледнел. Он выпрямился и ровным голосом произнёс:

— Хозяин.

Словно ничего не случилось.

Слова, сорвавшиеся с губ Мэнъюй, впервые звучали неуверенно. Обычно его язык был остр, как лезвие, но теперь он запнулся. Циньцзян, заметив это, прищурился и с усмешкой посмотрел на него.

— О? Сяо Юй, судя по твоему виду, я не должен был появляться в этом месте, скрывающем тайны, о которых никто не должен знать?

Его голос был спокоен, почти насмешлив, будто он вел неспешную беседу, словно ничего не произошло. Но разве могло не произойти ничего, когда на полу валялись разорванные свитки, а в воздухе витал едва уловимый запах крови?

Мэнъюй улыбнулся так же легко, как всегда, и покачал головой:

— Хозяин, вы ошибаетесь. Какие здесь могут быть секреты? Это всего лишь художественная студия.

Он лгал — естественно, уверенно, без малейшего колебания, давно подготовившись к этому разговору. Ни следа замешательства, ни капли вины.

Жестокая улыбка Циньцзяна стала ещё шире.

— Ах, вот как? Совсем нет секретов? Тогда, может, Сяо Юй объяснит мне, что всё это значит?

Он медленно перевёл взгляд на раскиданные по полу свитки, а затем снова посмотрел на Мэнъюя, саркастически вопрошая, словно действительно ждал ответа.

И, как всегда, Мэнъюй безропотно подчинился. Он опустился на колени и начал собирать то, что осталось от картин, бережно прижимая их к себе, словно складывал осколки чего-то хрупкого и дорогого.

Но выражение его глаз выдавало его с головой. В них была печаль. Глубокая, тягучая, как застарелая рана. И ещё что-то, похожее на тоску.

— Это всего лишь наброски, которые прежний хозяин рисовал ради забавы, — сказал он ровным голосом.

Но Циньцзян уже видел достаточно.

Он видел дрожащие пальцы, видел, как краешек губ выдаёт слишком долго скрываемую боль.

Злобная усмешка окончательно изуродовала его нежные, красивые губы. Резко встав, он в два шага оказался перед Мэнъюем и, не раздумывая, схватил его за руку. Взмах — и картины вновь посыпались на пол.

— Что ты творишь?!

Голос Мэнъюй звенел от злости. Его глаза сверкнули яростью. В них смешались боль, гнев и отчаяние.

Циньцзян, увидев этот взгляд, едва не рассмеялся.

— Что я творю? Хороший вопрос.

Он прищурился и, сжав пальцы на вороте одежды Мэнъюя, рывком дёрнул его к себе.

— Сегодня я покажу тебе, кто твой истинный хозяин!

Одним движением он швырнул его на изящный ложемент*, что стоял напротив низкого красного столика.

*Ложемент, (罗汉床 , luóhàn chuáng) — или по-другому, кровать Лоханей – деревянная кушетка или широкая лавка с высокой спинкой, часто использовавшаяся как место для отдыха в гостевых залах и личных покоях.

Глухой удар.

Мэнъюй зашипел от боли, но, скорее всего, его злило не столько это, сколько сам факт происходящего.

Но Циньцзяну было всё равно.

— Закрой рот! — бросил он холодно, когда Мэнъюй резко втянул воздух, словно собираясь что-то сказать.

Шагнув вперёд, он схватил его за волосы и рывком поднял голову. Длинная тёмная прядь соскользнула на лицо, закрывая его лоб, но глаза всё ещё горели непокорностью.

Это злило.

Он выдернул из-за пояса собственный шёлковый пояс и попытался заткнуть им рот Мэнъюю, но тот стиснул зубы, не позволяя это сделать.

Циньцзян замер.

А затем, не колеблясь, отвесил ему резкую оплеуху.

Голова Мэнъюй резко дёрнулась в сторону, а на губах расцвела алая полоска крови. Щека мгновенно вспухла, а в ушах зазвенело.

Мэнъюй глубоко вдохнул, заставляя себя выдержать боль. Он не мог позволить себе даже вскрикнуть — иначе могло быть хуже.

Но даже его молчание раздражало Циньцзяна. Он усмехнулся, чуть склонил голову и медленно разжал пальцы. Шёлковый пояс плавно соскользнул вниз.

А затем, не отрывая взгляда от циньлиня, он прошептал короткое заклинание.

В воздухе тут же засверкали серебристо-серые нити.

Семь или восемь тонких шёлковых лент парили в воздухе, переливаясь в лунном свете.

Увидев их, Мэнъюй вздрогнул. Он прекрасно знал, что это.

Сы Цинхуэй — одно из орудий пыток в секте Цзинтинь. Ее редко использовали в одиночку, обычно сочетая с другими методами. Этот инструмент предназначался для тех, кто сопротивлялся, для тех, кто упрямился. Как и лунный свет, он серебристо-серый, тонкий и гибкий, но его истинная природа не так прекрасна. Он не имел ни фиксированной длины, ни толщины — всё зависело от воли палача. Чем сильнее его духовная энергия, тем мучительнее становилась пытка.

На первый взгляд нити казались мягкими, гладкими, словно лучший шелк, но стоило им сомкнуться на теле, как открывалась их подлинная суть. Внутренняя сторона была усеяна крошечными загнутыми шипами, выкованными из чёрного железа, которым обычно затачивали мечи. Эти шипы входили в плоть, а если пленник пытался сопротивляться — впивались ещё глубже, разрывая кожу.

И теперь эти нити плавно кружили вокруг циньлиня, готовые в любой момент сомкнуться.

Мэнъюй сглотнул, его горло дёрнулось. Ему и раньше приходилось видеть, как их используют, но тогда это касалось кого-то другого. И он не думал, что Циньцзян носит с собой эти вещи даже в дороге.

Неужели он настолько привык к пыткам, что не расстаётся с инструментами?

Вот почему ученики Цзинтинь замолкают, едва слышат его имя. Они не просто боятся его… Они боятся его до смерти.

Циньцзян медленно провёл пальцем по одной из лент, словно любуясь её изящной гладкой поверхностью. В глазах его светилось что-то похожее на интерес.

А затем он резко вскинул ладонь — и серебристые нити стремительно оплели тело Мэнъюя, сковав его движения.

И затянулись.

http://bllate.org/book/12503/1112910