Готовый перевод Feeding the Wolf / Кормящий волка [❤️][✅]: Глава 19

— Лу Яо сказала, что ты какой-то там золотой трейдер… — после долгого молчания, под давлением Хань Юя, Цзян Вэй наконец выдавил из себя эту фразу.

Хань Юй был достаточно умен, чтобы сложить картину происходящего по обрывочным деталям. Всё встало на свои места, как только он услышал эти слова. Он едва заметно расслабил брови, молча стер слезу с лица Цзян Вэя большим пальцем и без лишних слов усадил его в машину.

Холодный ветер проникал в салон через приоткрытое окно, и вместе с ним к Цзян Вэю возвращалась способность дышать ровно. Выплакавшись, он почувствовал, как напряжение медленно отступает, и, обессилев, осел в кресле, не отрывая взгляда от проносящегося за окном вечернего города.

Доехав до KFC, Хань Юй вытащил его из машины и купил всё, что тот обычно ел: острый куриный бургер, тарталетки и капучино со сливками. Вернулись в машину.

Хань Юй снял обёртку с сэндвича и поднёс его к губам Цзян Вэя. Тот лишь покачал головой — есть не хотелось. Хань Юй не настаивал. Он просто завёл двигатель и поехал вверх — к холму, где над городом теснились дорогие виллы.

На вершине, глядя вниз — на огни, мерцающие внизу, словно рассыпанные золотые крошки, — Хань Юй заговорил. Его голос был ровным, почти отстранённым:

— В детстве у всех есть мечты. Кто-то хочет стать президентом, кто-то — врачом… Мой отец часто приводил нас с мамой сюда, смотреть на ночной город. Однажды нас отсюда прогнали — сказали, что мы стоим у ворот чужого дома. С тех пор я мечтал, что однажды у меня будет здесь собственная вилла. Самая шикарная. Эта мечта до сих пор со мной.

Он замолчал, затем продолжил:

— А потом умерли мои родители. И я понял, что всё решают деньги. Счёт в банке исчез. Квартиру отобрали. Родственники, которые прежде улыбались, вдруг стали чужими. В то время я увидел столько равнодушных лиц, что уже перестал считать. И вот тогда появился один дурак, просто полный идиот — и заявил, что будет меня содержать.

Цзян Вэй замер. Он слишком ясно понял, о ком шла речь. Его взгляд метнулся на Хань Юя — в нём было всё: боль, ярость, унижение.

Тот усмехнулся и игриво сжал ему щёку.

— Представляешь, как меня тогда взбесило? Я ведь знал, что он — дурак дураком, жалкий тряпичный птенец, а всё равно руки чесались врезать. И когда он сидел на полу с разбитым лицом, рыдал, закрыв голову руками… вот тогда я понял: злость не проходит. Она только крепнет.

Цзян Вэй не выдержал:

— Не нравилось — мог бы просто сказать! Думаешь, быть идиотом — это весело?!

Хань Юй не отреагировал на вспышку. Он продолжил, не меняя тона:

— Этот дурак вечно крутился рядом. Лип, как пластырь, каждую минуту норовил дёрнуть за рукав. Я давно понял: с другими парнями он не такой. Но тогда я и представить не мог, что он воспользуется моментом, чтобы влезть в мою жизнь, когда я был на дне. А когда всё немного утряслось… что мне оставалось? Только склонить голову перед реальностью. Я сказал себе: ладно, сыграю роль. Но внутри пообещал: все, кто мне должен, рано или поздно заплатят. С процентами.

Он усмехнулся краешком губ:

— Только одного я не ожидал… Что идиот и правда окажется идиотом. Он не притворялся. Начал экономить на себе, чтобы «содержать» меня. Даже когда я нарочно велел ему готовить — думал, сдастся — а он, коряво, как умел, но справился. И при этом… даже не попытался что-то потребовать взамен. Я долго не мог понять, что он, похоже, сам не знал, чего хочет. Просто таскался рядом, как придурок. Такой… трогательно тупой, что злиться становилось бессмысленно. Просто… просто…

Он замолчал.

В ушах Цзян Вэя стоял гул. Вся его юность, всё, что он считал чувствами, в устах этого подонка превратилось в «эпопею идиота».

Сначала он стиснул зубы. Потом резко вскочил и сорвался:

— Да, я идиот! До мозга костей тупой! — выкрикнул он. — И знаешь что? Я — извращенец, который любит мужиков. Я это понял и с этим уже разобрался. А ты… ты и без меня отлично начнёшь свою новую жизнь. Уедешь за границу, найдёшь там свой “большой шанс”, и вилла на этой чёртовой горе обязательно станет твоей.

Он бросил в лицо Хань Юю дерзкий, тяжёлый взгляд.

— А я… я больше не побегу за тобой. Да, я дурак. Но не попрошайка. Не стану махать хвостом и вымаливать твою жалость. Уедешь — я выживу. С мужиками, без мужиков — какая, к чёрту, разница… По крайней мере, я никогда никого не обманывал. Я… врал только самому себе…

Последние слова сорвались шёпотом, будто вырвались откуда-то изнутри, оставив после себя горечь, от которой хотелось выть.

Он так долго лгал себе. Лгал, что Хань Юй нуждается в нём. Что Хань Юй — может быть — любит его. Жаль только, такие самообманы недолговечны. Иллюзии трескаются, а всё, что тебе не принадлежит — уходит.

Наверное, он сам, своими неосознанными поступками, давно доводил Хань Юя. Слишком жадно цеплялся, слишком явно хотел. И, может быть, именно поэтому тот всё-таки пересилил отвращение — и позволил себе стать ответом на его многолетнюю жажду.

Он говорил, что забудет. Что отпустит. А теперь — будто сердце вырвали и выбросили в пустую лужу. В пересохший пруд, где на иле бьётся ртом безмолвная, обречённая рыба. И он — эта рыба.

А может, сегодня и есть тот самый «день расчёта», о котором говорил Хань Юй. С процентами. По полной.

Если бы знал заранее… Или был хоть немного умнее… Может, тогда и не стал бы выкладывать всё о словах Лу Яо. Промолчал бы. Притворился. Отсрочил конец — пусть даже на пару дней. Пусть в липком, лживом счастье. Но в котором всё ещё можно было дышать.

Он не заметил, как снова заплакал. Слёзы текли по щекам, не спрашивая разрешения. Он знал: сейчас стоило бы — вытереться, натянуть маску равнодушия, усмехнуться, мол, да плевать вообще, — и гордо уйти.

Но кто, чёрт побери, в этот момент поможет остановить поток из глаз, чтобы разыграть эту «гордую сцену»?

Хань Юй тяжело вздохнул:

— С тобой жизнь — как игра в русскую рулетку. Не знаю, доживу ли до пенсии без инфарктов.

Он крепко обнял его. А потом медленно начал целовать заплаканные глаза, собирая губами слёзы.

— Если бы ты мне был противен, — произнёс он тихо, — я бы ещё на втором курсе сбежал. А если бы хотел использовать… поверь, нашёл бы тысячу способов. На хрена мне гробить свою карьеру, работая в твоей компании?

Цзян Вэй, втиснутый в тёплые, пахнущие лёгким табаком объятия, всё ещё не мог поверить, что это происходит. Что это — не издёвка. Не жалость.

— Раз уж ты меня содержишь, — с лёгкой усмешкой добавил Хань Юй, — так содержи до конца. Только попробуй сбежать — прибью.

В ту ночь Цзян Вэй остался у него. А утром простыня всё ещё хранила следы бурного примирения.

Хань Юй так и не сказал: «люблю». Но сказанного накануне было достаточно, чтобы сердце снова забилось с надеждой.

Цзян Вэй всегда был таким: стоит чуть-чуть подбодрить — и он уже летит вперёд сломя голову, с горящими глазами и полной уверенностью, что всё получится.

Будущее, которое Хань Юй очертил в его воображении, казалось сказкой. Детской, наивной — и именно поэтому такой реальной. В Германии всё обязательно получится. Он в это верил.

Утром следующего дня он проснулся с ясной головой и заранее продуманной речью — собирался поговорить с отцом, объяснить, почему хочет уехать учиться.

Зайдя в офис, он направился к лифту. Нажал кнопку «Закрыть», но тут послышался быстрый топот и чей-то голос:

— Подождите!

Цзян Вэй поспешно нажал «Открыть», и в лифт вошёл высокий, чертовски привлекательный мужчина.

Лицо у незнакомца было тонкое, почти юношеское, с мягкими чертами. Глаза — чуть приподнятые к вискам, с лёгким, почти кокетливым прищуром. В уголках губ — улыбка: непринуждённая, лёгкая, как будто он привык улыбаться всегда. От него веяло солнечной открытостью — в резком контрасте с его внушительной фигурой: плечи, как у пловца, осанка — как у актёра на подиуме.

Цзян Вэй, лениво привалившись к стенке, отметил про себя: вот бы быть таким — на глянцевых обложках, в рекламе духов с нотками успеха. Но вдруг заметил, что мужчина смотрит прямо на него. И не просто смотрит — улыбается. Настоящей, тёплой, чуть лукавой улыбкой.

Поймав этот взгляд, Цзян Вэй почувствовал, как внутри вспыхнуло неловкое смущение. Его беззастенчивый осмотр — от макушки до груди — внезапно показался слишком откровенным. Он тут же отвернулся и уставился в потолок, словно тот внезапно стал неимоверно интересным.

Но краем глаза заметил, как мужчина сделал шаг ближе. Цзян Вэй повернул голову — с лёгким недоумением.

А тот уже улыбался шире. И всё так же тепло, как будто встречает старого знакомого, произнёс:

— Что молчишь? Всё ещё злишься на меня?

http://bllate.org/book/12492/1112426