Готовый перевод Feeding the Wolf / Кормящий волка [❤️][✅]: Глава 10

Цзян Вэй никогда бы не подумал, что его повышенное внимание к Хань Юю — это не что иное, как неловкая, почти уродливая в своей форме влюблённость, в которой стыдно признаться даже самому себе. Но стоило этому внезапному просветлению обрушиться на него с головой — парень окончательно растерялся.

Неужели мне и правда нравятся мужчины?
И если да — то Хань Юй? Он тоже? Или это всё одностороннее безумие?

Ночью он не мог уснуть. Откопал старые фотоальбомы — те, где были запечатлены времена, когда всё казалось проще.

Он вообще любил порядок. Фотографии были рассортированы по категориям: вот — милые снимки из детства, где он ещё с голым задом и без зубов, вот — семейные сборища, а вот — целая папка со школьными воспоминаниями. И отдельный альбом с фотографиями Хань Юя, собранный с особой тщательностью, почти как коллекция.

Он вспомнил, как после неудавшейся мести их отношения изменились. Не сказать, чтобы они стали близкими, но…

Он старался, навязывался, упорно лез в друзья. А Хань Юй, хоть и поглядывал косо, уже не был тем злым парнем, который прежде не упускал случая отпустить язвительность по поводу и без.

Мама Цзян Вэя, узнав, что у её сына завёлся такой способный друг, только порадовалась. Настойчиво просила звать Хань Юя в гости как можно чаще — мол, пусть сын подтягивается рядом с умным человеком.

Цзян Вэй и впрямь слушался. Периодически уговаривал Хань Юя зайти к ним — то для «повторения материала», то просто «перекусить». Естественно, с угощениями для привередливого отличника.

Однажды Хань Юй между делом обмолвился, что любит фисташки. А фисташки в те годы были настоящим деликатесом — чтобы наесться досыта, нужно было выложить не одну сотню юаней. Даже в обеспеченных семьях их покупали разве что по праздникам.

Но Цзян Вэй это запомнил. И стал тратить свои карманные деньги, чтобы у Хань Юя на столе регулярно появлялась аккуратная миска с фисташками.

И даже с таким старанием назвать их друзьями у Цзян Вэя язык не поворачивался. В его понимании, друзья не издеваются, не подкалывают, не ведут себя так, будто твоё существование им в тягость. Но стоило Хань Юю хоть раз едва заметно улыбнуться на его глупую шутку — и всё. Мир сразу становился чуть лучше. Даже вечное ощущение учебной неполноценности на время отступало.

Во время каникул он постоянно таскал Хань Юя то в горы, то к морю, а потом — щёлкал его на фотоаппарат. Снимков накопилось прилично. И сейчас, перелистывая альбом, Цзян с горечью осознал: ну да, выглядит подозрительно — вот так трепетно коллекционировать фотографии человека, который, строго говоря, и другом-то никогда не был по-настоящему.

Он мысленно выругал себя — за эту жалкую, жалобную привязанность, за абсурдное самоуничижение. Но всё равно остался лежать на кровати, не в силах закрыть альбом.

Какие у него губы… такие тонкие...
Но как они двигаются, когда целуются…
…Сука.

Цзян Вэй уже в пятый раз подряд тёрся щекой о экран телефона, где мигала старая фотография. Выглядел он при этом как извращенец-романтик в фазе ремиссии. От первоначального чувства вины не осталось ничего — только странное, приторное удовлетворение.

Он поцеловал экран. Дважды.
А потом с размаху прокатился по кровати туда-сюда, как герой третьесортной мелодрамы, пока совсем не сорвался — и не набрал номер Хань Юя.

И как только пошёл гудок — тут же пожалел. На часах уже десять вечера. А если он спит? А если не один? А если вообще... что он собирался сказать?

Но размышлять было некогда — на том конце просто сбросили вызов.

Цзян Вэй выдохнул с облегчением, одновременно ощутив вспышку раздражения. Вот ведь...

А через пару минут телефон зазвонил снова.

Громкая, рваная музыка ударила в уши с первой же секунды, как только он ответил. Судя по звукам, Хань Юй был где-то в баре.

— Алло. Что-то срочное? — лениво протянул голос на том конце.

Цзян Вэй застыл. Несколько секунд молча жевал язык, а потом — вспылил. Причём не как генеральный директор крупной компании, а как школьник, застуканный родителями на месте преступления:

— И где ты шляешься, а? Уже ночь на дворе, а ты по каким-то притонам бродишь!

Прозвучало это… ну, скажем честно — как истерика домохозяйки. Уж точно не как взрослого, уважаемого человека, который по статусу ездит с личным водителем и носит часы дороже чьей-то годовой зарплаты.

Хань Юй в ответ тихо хмыкнул и сказал коротко:

— Жди. Не ложись спать.

И положил трубку.

Цзян Вэй уставился на экран телефона, не веря собственным ушам. Возмущение бурлило — это что сейчас вообще было?! Это кто у нас тут начальник, мать его?! Он, Цзян Вэй! У него корпоративная визитка, он в списках деловой элиты, у него галстуки гладят накрахмаленные люди! А с ним — как с какой-то стажёркой в приёмной?! «Жди. Не ложись»?! А что дальше? С цветами и презервативами нагрянет?

Он, кипя мелкой злобой, направился в ванную. Пустил воду, плеснул в раковину дорогого геля, не пожалел даже капли парфюма, который обычно берег «на случай ядерной дипломатии». Посмотрел на своё подозрительно оживлённое лицо в зеркале и пробормотал:

— А хрен ему. Не открою дверь. Пусть стоит там, как сопливый Ромео под балконом.

Прошло два часа.

Цзян Вэй валялся на диване, бессмысленно глядя в телевизор, звук которого сам же и отключил. Время от времени украдкой косился на часы — чаще, чем был готов себе признаться.

Ровно в полночь он выключил экран, швырнул тапки, с шумом шлёпнулся в кровать и буркнул себе под нос:

— Всё. Продинамили.

Но не успел Цзян Вэй слипнуться с подушкой, как раздался звонок в дверь. Резкий, вонзающийся в тишину, как шило в попу.

Он подскочил, босиком метнулся в прихожую, распахнул дверь — и только тогда сообразил: а не слишком ли быстро он это сделал?

Перед ним стоял Хань Юй. Вид у него был… как в кино. С вином, сексом и бедой. Пиджак наполовину снят, болтается на локте. Серебристая рубашка расстёгнута, грудь на полшестого наружу. Вся эта сцена кричала: «Сейчас будет то, за что в фильмах дают возрастное ограничение».

Сука, ну и красавец! Прямо противно.

— Т-ты… ты зачем пришёл?.. — пролепетал Цзян Вэй, сглотнув так громко, будто пытался проглотить тревогу вместе со слюной.

Хань Юй ничего не ответил. Только покачнулся и, уже практически навалившись на него, уткнулся носом в шею, глубоко вдохнул, а потом, будто в пьяной задумчивости, прикусил кожу и буркнул:

— Кружится всё… Дай прилечь.

И только тогда до Цзян Вэя донёсся крепкий шлейф алкоголя — такой, что было бы странно, если бы он пришёл и сразу не упал. Бурча под нос что-то недовольное, он потащил ночного гостя в спальню.

Чтобы тому было удобнее, даже помог снять брюки и туфли — какая забота. Теперь Хань Юй лежал на его кровати, почти голый, в одной лишь полуоткрытой рубашке и трусах, и мир, как назло, стал полон эротически заряженного абсурда.

Цзян Вэй сглотнул раз, потом ещё два. Кожа, которую он сам только что отмыл до скрипа, вдруг покрылась испариной.

Рука сама собой потянулась под рубашку, исследуя гладкую кожу. Но одних рук не хватало. В следующую секунду он уже припал губами к грудной клетке, целясь в два предательски упругих коричневатых соска.

Пальцы нервно заскользили ниже… но когда дело дошло до границы трусов — трусость, как и положено, победила.

Он только собрался мысленно себя отшлёпать, как вдруг — бац. Тело под ним дёрнулось, и Цзян Вэя перевернули, как мешок с бельём. Он оказался под ним, вдавленный в матрас. Открыл глаза — и увидел совершенно трезвый взгляд. С выражением лица «а ну-ка повтори при свете дня».

— Ты что творишь?.. — спросил он тихо, но с такой интонацией, как будто вызывал духов предков.

Цзян Вэй лежал, прижатый к кровати, и смотрел в лицо Хань Юя, который вдруг, в одно мгновение, сбросил всю прежнюю двусмысленность. Теперь перед ним был не ночной гость, а нечто хищное и абсолютно бескомпромиссное. Руки Хань Юя крепко удерживали его — никакой агрессии, но и никакой возможности выбраться.

Цзян Вэй, оторопев, пытался включить хоть какое-то логическое мышление, но язык заплетался:

— Ты… ты… Ты же сам сюда пришёл! Ночью, пьяный… Разве не это… ну… не для того, чтобы… меня соблазнить?!

Хань Юй изогнул бровь, и в этом «Чего?» — было больше холода, чем в зимнем ветре.

Вот же мерзавец. Сам все закрутил — и лежит, как ни в чём не бывало, ещё и ухмыляется. Цзян Вэй закипел:

— Я тебя, между прочим, вытащил — из нищеты! Я тебе учёбу оплатил, работу нашёл! Даже если ты и не имел в виду ничего такого, — он ткнул пальцем, — я, чёрт возьми, всё равно имею право! Это вообще, если по классике, акт самопожертвования. Почти добродетель! В старину такое называли “отдаться в знак благодарности”! Ты что, историю не учил?!

Хань Юй улыбнулся. Почти доброжелательно. Цзян Вэя передёрнуло.

— Господин генеральный директор всё правильно говорит, — насмешливо отозвался Хань Юй. — Нищий обязательно должен отплатить добром за добро. Вот я и явился ночью, весь такой благодарный. По сему, предлагаю немедленно приступить к акту благодарения.

И прежде чем Цзян Вэй успел хоть что-то сказать, «благодарный нищий» принялся стягивать с него халат. Всё происходило как будто в бреду — не спешно, но с такой уверенностью, как будто сценарий давно написан.

Без всяких прелюдий с поцелуями, Хань Юй резко раздвинул его ноги и ввел палец и узкий вход.

— Подожди, подожди! — заикаясь, прохрипел Цзян Вэй, когда понял, что шутки закончились. — Ты… ты что… это уже не благодарность! Хватит! Руки… свои руки убери!

Хань Юй, с хищной ухмылкой сверкая белыми зубами в темноте, прижал его голову к кровати и добавил еще палец:

— Тсс. Не дёргайся. Всё пройдёт быстро. Сейчас будет легче.

Цзян Вэй, сгоравший от стыда испытывал очень странные ощущения - расписание, дрожь, напряжение мышц, на миг он потерялся в них. А Хань Юй без устали терзал пальцами его задний проход, расширяя мягкую плоть.

Когда та самая рука всё-таки вышла из игры, Цзян Вэй только и успел выдохнуть с облегчением, но на смену ей пришло нечто куда более крупное.

Горячий член Хань Юя уперся в узкий проход и начал активно прокладывать себе дорогу.

Цзян Вэй не выдержал:

— А-а-а-а!!

Крик вырвался сам собой, но силы бороться с тем, кто придавил его, как танк — не было. Простыня под ними пошла волнами, влажные капли с тела Хань Юя падали на его грудь, вызывая острую судорожную дрожь.

Это ощущение невозможно было осмыслить — тело словно подняло его над собой, каждый нерв кричал в пустоту. Он потерял опору, реальность как буд-то растаяла.

В разгаре действа Хань Юй обхватил его голову рукой и прижавшись к щеке хрипло прошептал:

— Пожалуйста.. расслабься, малыш… дай мне..

Он не на секунду не сбавлял темпа, с каждым толчком все глубже проникая в тело Цзян Вэя.

— Вот так хорошо.. маленький… ты такой узкий…

После особенно яростного движения, Цзян Вэй, раздавленный, раздвинул ноги шире и, уцепившись за шею Хань Юя, просто разрыдался:

— Это… это ты так "отблагодарил"? Больно, чёрт тебя дери… больно!

А потом — с последним резким толчком — всё обрушилось.

Когда Хань Юй выжал из этой сцены последнюю каплю своего «долга», стрелка часов показала два часа ночи.

Он, ничуть не выглядя утомлённым, аккуратно поднял своего измождённого “благодетеля”, отнёс в ванну, набрал теплой воды, и с такой нежностью, будто всё случившееся было сценой любви, прижался губами к его уху и прошептал:

— Ну что, понравилось?..

Цзян Вэй обмяк, прильнул к его груди, будто пытался в ней раствориться. Горячая вода ласкала кожу, будто ничего не случилось.

Но в голове — была пустота. Словно в неё тоже налили воды, а потом встряхнули и забыли слить.

Этот грубое слияние без единой ласки не было тем, чего он хотел.

Это просто… случилось.

И теперь — с этим надо было как-то жить.

http://bllate.org/book/12492/1112417