Готовый перевод Until He Decided to Kill Me / Пока он не решил убить меня [❤️][✅]: Глава 28. Он его ненавидит? Он его любит?

Гу Вэй раньше никогда не думал, что его жизнь вообще как-то будет связана с Бай Гэ.

Бай Гэ говорил, что Гу Вэй — это кислый боярышник. А вот в крови самого Гу Вэя была уверенность: Бай Гэ — это ядовитая птица.

Как мак: даже если раздавить лепестки, срезать стебель — изнутри всё равно просочится яд. Яд, от которого Гу Вэй сходит с ума.

Когда Бай Гэ был «хорошим» — всё вокруг переставало существовать, терялись день и ночь. Когда он бесился, когда срывался — Гу Вэя трясло от злости. Хотел задушить. Вырвать все перья. Все шипы. Обрезать крылья. Запереть в клетке. Пусть живёт. Но ничего больше не делает.

История Гу Вэя и Бай Гэ — она началась не с любви. А с яда. С того, как эта птица начала просачивать свою отраву в каждый его нерв. Как разбудила то, что он и не знал, что спит в нём. Как превратила его в зависимого. В того, кто хочет только Бай Гэ.

Даже спустя десять лет, он не мог спокойно вспоминать те два месяца. Когда был привязан. Когда стал зверем.

Гу Вэй ненавидел Бай Гэ и презирал себя за это превращение.

Но он не мог не признать: его тело влюбилось в тело Бай Гэ с первого же прикосновения.

В тот летний день, ближе к вечеру, Бай Гэ ворвался в его комнату — как ураган, не спрашивая, не раздумывая. Гу Вэй не мог пошевелить ногами, а Бай Гэ вцепился в его руку, держал его, не отпускал... Гу Вэй сходил с ума в этих объятиях.

Когда стемнело, Бай Гэ ушёл. Гу Вэй помнил это до деталей: всё его тело было покрыто следами от них двоих. Бай Гэ сбежал сам, кажется, на лестнице даже поскользнулся и упал — дверь спальни была распахнута, и Гу Вэй услышал его крик, полный боли.

Этой ночью он не сомкнул глаз. Даже после душа ему казалось, что пот Бай Гэ всё ещё течёт по его шее — обжигающий, как кипяток. Кожа под ним будто покрылась волдырями. Он царапал себя, хотел избавиться от жжения, содрал до крови и шею, и грудь — всё напрасно.

Гу Вэй думал: раз уж Бай Гэ сбежал, то не вернётся. Но он ошибался. На следующий день Бай Гэ пришёл снова.

Опять днём, только ещё позже. Уже начинало темнеть, двор озарили включившиеся фонари.

Гу Вэй не знал, сколько именно выпил Бай Гэ, но запах был сильным — как только тот вошёл, в нос ударил густой, резкий дух алкоголя. Чем ближе он подходил, тем нестерпимее становился.

"Проваливай." Гу Вэй отъехал назад в инвалидном кресле, схватил с стола пульт от кондиционера и швырнул в Бай Гэ.

Бай Гэ шатался, споткнулся о ножку кровати, и лишь чудом не рухнул на пол — навалился на кровать, уперся руками в край, чтобы удержаться.

Он подошёл ближе, опустился на колени рядом с креслом и задрал голову, глядя снизу вверх:

— Гу Вэй, я не спал всю ночь. Вчерашнее... оно не выходит у меня из головы. Я пил, много пил... а оно всё равно не уходит.

Дыхание с перегаром кружило голову. Гу Вэй оттолкнул его руку, лежавшую на колесе кресла:

— Между нами ничего не было. Уходи.

Голос Бай Гэ стал пронзительным:

— Было! Я руками...

— Не было! — резко перебил Гу Вэй. — Ничего не было!

Пьяный Бай Гэ упрямился по-детски: стоило Гу Вэю сказать "не было", он тут же твердил в ответ: “было".

Бай Гэ знал: Гу Вэй просто отказывается признать очевидное. Поэтому он повторил — ясно, чётко, без возможности отвертеться. Дал Гу Вэю не слова, а доказательства.

Он снова использовал руку. На этот раз — до конца. Потом, довольный, улыбнулся.

Факт оказался слишком осязаем. Возразить было нечем. Облизав пальцы, Бай Гэ проговорил:

— Видишь? Я же говорил — было. Даже если вчера не было — теперь есть.

Он посмотрел на свои пальцы, взгляд стал чуть смущённым, почти просящим:

— Я тоже хочу... Гу Вэй, помоги мне, пожалуйста. Я правда... хочу.

Когда-то у Гу Вэя жил золотистый ретривер. Он заболел и умер. От неё остался только поводок — он так и лежал в комнате. Бай Гэ нашёл его.

Он связал Гу Вэю руки этим поводком, сам устроился у него на бёдрах. Пот катился по его лицу, плечи дрожали.

Их первая близость — была самой мучительной. Боль пронзала не только тело. Она пульсировала в сердце, в крови, в каждом вздохе.

Бай Гэ едва не плакал:

— Гу Вэй, я не умею... Скажи, как надо?

— Слезь.

— Но ты тоже... у тебя ведь тоже реакция, и у меня…

— Я сказал: слезь.

Но Бай Гэ будто не слышал. Он смотрел на него, шептал:

— Я знаю, как это работает… Я видел раньше… фильмы… там было про двоих мужчин. Мне просто... нужно сесть?

Он не только сказал, он сделал.

Пошла кровь. Стекая по ногам Гу Вэя, она оставляла влажные, вязкие следы.

— Почему так больно?.. — Бай Гэ откинул голову, и слёзы с потом текли по его лицу одновременно. Жар тела прожигал кожу, как в тот день.

Гу Вэй сквозь зубы прошипел:

— Тогда пусть будет ещё больнее.

Бай Гэ испугался. Это было видно. Но даже испугавшись, он не ушёл. Со слезами спросил:

— Гу Вэй… а я не умру?.. Мне кажется, я умираю…

Гу Вэй, холодно, намеренно пугая:

— Умрёшь. И умрёшь страшно. Грязный, весь в крови, без одежды. Никто не похоронит. Тебя съедят стервятники. А твои кости станут удобрением для чужих садов.

— Ничего, — голос Бай Гэ стал горьким. — Я не боюсь умереть, давай вместе умрём.

И тогда Гу Вэй подумал: "Ладно. Пусть будет так. Умрём — так умрём."

Бай Гэ заплакал. Потом — и Гу Вэй тоже.

Но Бай Гэ не умер. Он наклонился и поцеловал Гу Вэя. Смахнул пальцем слезу с его щеки, облизал её. Потом поцеловал прямо в уголок глаза.

— Гу Вэй, у тебя слёзы солёные. У меня — тоже. Всё у нас одинаковое. И вкус... и запах. Всё.

Гу Вэй, всё ещё плача, усмехнулся сквозь слёзы:

— Извращенец.

Бай Гэ не стал спорить. Он снова обмакнул палец в свои слёзы, а потом сунул его Гу Вэю в рот, мешая слёзы с его слюной. И Гу Вэй действительно почувствовал их вкус — с самого кончика языка до глотки.

— Ну что, понял? — спросил Бай Гэ. — Всё, что у нас есть... всё одинаковое.

Гу Вэй понял. Слёзы Бай Гэ были не только солёными. В них была горечь. Такая резкая, что сводила скулы.

Домработница Лю Цзинвань закончила готовить ужин и поднялась наверх с подносом.

Гу Вэй однажды сказал: прежде чем войти в его комнату, надо обязательно постучать. Поэтому тётя Лю не открыла дверь сразу, а вежливо постучала.

— Сяо Вэй, ты в комнате? Я принесла ужин.

Услышав стук, оба тут же обернулись к двери. Сердца забились в унисон — громко и в панике.

Гу Вэй поспешно натянул на себя одеяло, стараясь спрятать под ним всё, что могло выдать случившееся. Укрылся до самого подбородка.

Бай Гэ понял: сейчас Гу Вэй не хочет, чтобы кто-то видел его таким. Он опёрся на руки, сел.

Он едва держался на ногах, как будто тело стало чужим. Каждое движение отзывалось болью и дурнотой. Но он всё же нашёл в себе силы — натянул одежду и встал с кровати.

Когда подошёл к двери, Бай Гэ сперва поправил одежду — быстро, на автомате. Убедился, что всё в порядке, и только тогда открыл замок изнутри.

Он приоткрыл дверь лишь на щёлку и встал в проёме, загородив собой комнату.

Лю удивилась:

— Ты всё ещё здесь? Я ужин приготовила, принесла Сяо Вэю.

— Я возьму, — Бай Гэ протянул руки к подносу. — Он уснул. Я разбужу его.

— Вы, случайно, не пили? — Лю уловила запах алкоголя, втянула носом воздух и пыталась заглянуть в комнату через щель. Гу Вэй лежал на боку, глаза закрыты, будто действительно спит.

— Это я выпил. До прихода — с однокурсниками, — пояснил Бай Гэ. — Гу Вэй — нет, он не пил.

— Тогда я тебе потом супчика сварю.

— Не надо, правда, не утруждайтесь.

— Пустяки. Я потом занесу. — Она развернулась и ушла.

Гу Вэй отказался ужинать. Лежал, отвернувшись к стене. Бай Гэ устроился у него за спиной.

— Съешь хоть что-то, — мягко сказал он.

— Не хочу, — глаза у Гу Вэя оставались закрытыми.

Вечером Яо Цювэнь позвонила по видеосвязи, но Гу Вэй не ответил. Перезвонил позже.

— Сяо Вэй, — голос матери был взволнованным, — мы с отцом застряли тут с судебными разбирательствами, не дают выехать из страны. Мы тебе подберём сиделку — мужчину, чтобы дома за тобой приглядывал.

— Не нужно, мама. Я сам справлюсь. Главное, чтобы Лю готовила еду.

— Но как же так, ты же не можешь нормально сходить в туалет, помыться… ноги ведь…

— Всё нормально, мама. Я справлюсь. Правда.

Когда звонок закончился, Бай Гэ прижался к его спине, обняв одной рукой. Его голос был едва слышен:

— Давай я о тебе позабочусь.

Гу Вэй не ответил. Только усмехнулся — коротко, сухо.

Бай Гэ действительно остался. Но за те два месяца он занимался не только "уходом" за Гу Вэем.

Они жили в одной комнате — как два обнажённых зверя. Абсурдно, дико, словно вне времени и вне реальности.

За тридцать с лишним лет жизни у Гу Вэя не было лета жарче и душнее. Хотя он ни разу не вышел из комнаты, каждый день они с Бай Гэ были словно вымочены в воде — насквозь.

Воздух тяжёлый, влажный. Стёкла окон покрывались испариной. За окном не умолкали цикады — пронзительные, невыносимые, звенящие прямо в мозг. Даже с закрытыми окнами их было слышно отчётливо.

Дороги он не видел, но ощущал запах перегретого солнцем асфальта — будто пропитан им сам.

Он не выносил пота на себе. Бай Гэ снова и снова вёз его в ванную, мыл, вытирал — но всё зря. Они потели заново сразу же после душа.

Бай Гэ закурил. Гу Вэй сидел у окна в кресле, глядя в никуда, и бормотал:

— Мы не люди. Мы сейчас просто животные.

— И что с того? — беззаботно отозвался Бай Гэ, подсел рядом на пол, у ног кресла. Смотрел снизу вверх на вспотевшее лицо Гу Вэя. — Мы и есть животные. Ты — животное. Я — животное. Мы вот только что... совокупились.

— Заткнись. Замолчи! — Гу Вэй вскочил на эмоциях, смахнул со стола торшер.

Стеклянный абажур разлетелся на осколки. Лампочка треснула. Металлическая стойка покосилась.

Когда Гу Вэй выдохся, Бай Гэ аккуратно отодвинул ногу, на которой осыпались осколки. Один из них — острый, как игла — впился ему в голень.

Поднял стеклышко вверх, разглядел на нём собственную кровь. Не поморщился. Провёл ладонью по ране, вытер кровь. Пальцы окрасились алым — и ему было всё равно.

Стер. Но кровь пошла снова. Тогда он вытирал её снова и снова. Неизвестно, сколько раз. В итоге кровь остановилась. Но все десять пальцев были в ней.

Бай Гэ, вытирая окровавленные пальцы, достал сигарету из пачки. Закурил. В затяжке ощущался привкус железа.

— Гу Вэй, — выдохнул он, — у животных всё просто: жрать, пить, срать, ссать и спать. Это — инстинкты. Не надо с ними бороться. Если ешь — то наедайся до сыта. Пьёшь — напейся. Срать — с облегчением. Ссать — в удовольствие.

Он замолчал на секунду, а потом добавил:

— Но самое главное — спать. И чтобы по-настоящему.

Он подвинулся к Гу Вэю, ткнул в него пальцем с сигаретой:

— Мы с тобой уже сколько раз? Мне кажется, я даже начал понимать вкус... когда сзади. Кайф. Может, повторим?

После — скомкал окурок, поднёс его к губам Гу Вэя:

— Затянись. Полегчает.

Гу Вэй оттолкнул его руку:

— Убери. Я не курю.

Бай Гэ усмехнулся:

— Потому у тебя и остаётся одна зависимость — ты всё на секс сливаешь.

Он тогда ещё не знал, что у Гу Вэя лёгкая форма зависимости. Просто наблюдал и делал выводы — слишком сильное желание, не как у обычных людей.

Он снова поднёс сигарету:

— Ну давай, одну затяжку.

Гу Вэй долго смотрел на светящийся красным кончик, потом медленно наклонился и взял сигарету губами. Сделал первую затяжку — и тут же закашлялся. Задыхался, никак не мог остановиться.

Бай Гэ улыбнулся:

— Первая, да? Все с неё кашляют. У меня тоже так было.

Гу Вэй молчал, уставился на него холодным, тяжёлым взглядом. И голос у него был ледяным:

— Ты сам курить любишь?

— Нет.

— Тогда зачем куришь?

— Потому что больно, — просто сказал Бай Гэ. — Ты меня слишком сильно ранишь.

— Мало тебе. Если правда больно — иди отсюда.

— Не уйду. Я же сказал: я буду о тебе заботиться.

— Тогда будет ещё больнее, — сказал Гу Вэй спокойно, почти бесстрастно. — Держи сигарету... и меня держи.

Он говорил это с пугающим спокойствием. Если не смотреть в его глаза, невозможно было догадаться, что в этот момент в нём просыпалась ломка.

Бай Гэ затянулся до фильтра, докурил до самого конца. Окурок бросил в мусорку. С последней затяжкой во рту он медленно опустился на колени.

Дым струился изо рта и носа, оседал вокруг губ и... опускался туда, куда его тянул Гу Вэй. Бай Гэ закашлялся — дым попал не туда. Он закашлялся так сильно, что зубами ударился об Гу Вэя, причинив тому резкую боль.

Но даже когда самому было больно, Гу Вэй не отпускал. Сжал шею Бай Гэ, притянул за волосы, придавил затылок, заставляя не отрываться.

Пусть больно. Надо, чтобы было больно. Оба должны были страдать.

Только боль может протрезвить. Когда настрадаешься — тогда уже не нужно думать ни о чём.

Прошли годы, но каждый раз, глядя на Бай Гэ, Гу Вэй вспоминал то лето.

Бай Гэ не отпускал. И он тоже. Они оба не могли — это было больше, чем просто страсть. Это была их судьба.

В начале тех двух месяцев… ненавидел ли он Бай Гэ?

Возможно. Но не до конца.

А за все восемь лет потом… любил ли он Бай Гэ?

Возможно. Но не до конца.

http://bllate.org/book/12461/1109117