Готовый перевод Until He Decided to Kill Me / Пока он не решил убить меня [❤️][✅]: Глава 8. Через полгода я перестану тебя беспокоить.

Вот что значит слишком долго жить спокойно — начинаешь верить в собственные иллюзии. Бай Гэ сам запутался в той тени, что годами рисовал на стене. Всё выдумал — и сам же в это поверил.

А если быть честным, без самообмана, всё разложить по полочкам — он и Гу Вэй никогда не были «нормальной парой». Если бы не Гу Вэй с его неуемной тягой, они бы и полугода не протянули под одной крышей.

По сути, максимум, что между ними было — партнёрство по интересам. Жили вместе, потому что так было удобнее.

Сначала Гу Вэй даже не оставался у него. Был ключ — приходил раз в неделю, потом чаще, раз в три-четыре дня. А потом — каждый день. Всегда в самую глухую ночь, когда Бай Гэ уже спал мёртвым сном.

Он понимал почему. Потому что Гу Вэй не мог сдержаться. Потому что приходил не к нему — к ощущению, к привычке. Тогда Бай Гэ сам и предложил: раз уж так, пусть остаётся. Только пораньше, потому что «я спать хочу». Но тот не торопился переезжать.

Прошёл месяц — Гу Вэй продолжал являться только ночью. Каждый раз — как буря. Бай Гэ еле выдерживал. В конце концов, ему это надоело. И в одну ночь, ложась спать, он нарочно закрыл дверь на внутренний замок.

Он сделал это намеренно. Без особого плана, просто чтобы… поставить границу. Или подтолкнуть. Хотя бы к какому-то решению.

Разумеется, в ту же ночь Гу Вэй снова пришёл. Постучал — никто не открыл. Тогда он вызвал слесаря. Когда тот ковырялся в замке, Бай Гэ проснулся.

Открыл — и застал живую сцену: один с мятой физиономией и запахом похмелья, другой с инструментами. А он сам — в пижаме, посреди ночной гостиной. Все трое смотрели друг на друга, как в плохом анекдоте.

Первым очнулся слесарь. Поднял голос, достал телефон:

— Ты же говорил, это твой дом! Это вообще незаконно, ты понимаешь? Сейчас полицию вызову!

Бай Гэ понял, что зашёл слишком далеко, и поспешно вмешался:

— Его. Это его дом. Не звони.

— А дверь почему не открыли?

— Поссорились мы. Я просто… крепко спал, не услышал, — зевнул Бай Гэ и развёл руками.

Наутро он сказал Гу Вэю: либо перестаёшь ломиться по ночам, либо переезжай окончательно.

И на следующую ночь Гу Вэй вернулся — уже с чемоданом. С тех пор его вещей становилось всё больше. Тихо, незаметно, он занял половину квартиры.

Когда они только начали жить вместе, обоим пришлось учиться заново — быть рядом. Часто спорили — из-за ерунды и по-настоящему серьёзных вещей. Ругались, срывались, устраивали затяжные молчания, словно холодные войны.

Гу Вэй не раз собирал чемодан и уходил. Но стоило Бай Гэ прислать одно сообщение — он возвращался.

Если ссора была мелочной, хватало короткой фразы: «Ужин дома». И вечером Гу Вэй появлялся.

Если напряжение держалось дольше — Бай Гэ отправлял фото. После душа, в зеркале, чуть сдвинутое одеяло, нужный ракурс — всё было рассчитано.

Если же доходило до точки, он записывал видео: как дышит, как зовёт. Тихо. Почти нежно.

Метод никогда не подводил. Через три дня максимум — Гу Вэй возвращался, чемодан волочился за ним, как хвост.

Вот и сейчас — чемодан тот же. Собран наспех: пара рубашек, штаны. Всё остальное осталось дома.

Бай Гэ сидел на полу, скрестив ноги. В руках — котёнок, свернувшийся в плотный клубок. Он гладил его по спине, бормотал:

— Не больше трёх дней. Я уверен. Он вернётся. Правда ведь, Гуайгуай?

Кот мяукнул. Бай Гэ усмехнулся:

— Это ты согласен или смеёшься надо мной?

Кот снова мяукнул, перекатился на бок и лениво вытянул лапы.

— Ты ведь дикий, — вздохнул Бай Гэ и отпустил его. — Как тебя держать в клетке? Ходи, где хочешь. Еда, вода — сам найдёшь. Только…

Кот неспешно обошёл комнату, обнюхал углы, как хозяин. Бай Гэ успел договорить:

— Только в спальню не лезь, ладно? Мало ли, Гу Вэй вернётся — мне потом убирать.

Ночью он просыпался несколько раз. Сны путались, словно листы, слипшиеся от дождя. То видел, как Гу Вэй лежит рядом, спиной к нему. То — как надевает кольцо. То самое, которое Бай Гэ сам когда-то выбрал. Размер подошёл идеально. И кольцо словно приросло — не снимается.

Он дёрнулся и проснулся. Рядом — пусто.

Под утро налетел ветер, в окна ударил сквозняк. Стёкла дрожали, грохотали, воздух становился ломким от напряжения. Бай Гэ ворочался в постели, никак не мог найти себе места, почти час не мог уснуть. А когда провалился — сон оказался густым, липким, будто засасывающим. Он вернулся в детство.

Во сне его держали какие-то дети — без лиц, без имён. Тянули за руки и ноги, прижимали к земле, волокли по грязи к сточной канаве. В мутной воде плавали пакеты, дохлые мухи, вонь била в нос. Они насильно опускали его голову в эту жижу, заставляли глотать.

Горечь и тухлая влага обжигали горло, лёгкие, желудок. Он пытался вырваться, но чем сильнее сопротивлялся — тем ожесточённее становились их руки.

Он не понимал, за что. Не знал, кто они, откуда. Но это не мешало им мазать его одежду мочой, забрасывать в рюкзак дохлых голубей, толкать в подземки, запирать в тёмных чуланах.

Он приходил домой в слезах и звал бабушку. Однажды она решилась пойти к их родителям. В ответ получила плевки, хохот, грязные оскорбления:

— Старая бомжиха! Денег решила выжать? Сама посмотри — брошенка твой! Никому не нужный ублюдок.

На обратном пути бабушка оступилась, упала и сломала ногу. Два месяца лежала в гипсе. С тех пор Бай Гэ начал скрывать следы побоев — чтобы не тревожить её.

Он пытался жаловаться учителям. Но те только кривились:

— Посмотри на себя! Вечно грязный, волосы в лицо, спина — как у старика. Ну кто тебя полюбит, а?

Он пытался объяснить, что по утрам всё чисто. Что это его пачкают, специально. Но никто не слушал.

Тогда он начал сопротивляться. Пытался драться, кусаться, бить первым. Но был слишком слаб. За каждый отпор прилетало втройне.

Однажды он заметил странное: те самые, кто унижал его, вдруг вели себя иначе — но только рядом с Гу Вэем. При нём они преображались: становились вежливыми, услужливыми, почти паиньками. Улыбались, поддакивали, вылизывались. Готовы были из кожи вылезти — лишь бы понравиться.

А Гу Вэй? Даже не смотрел в их сторону. Проходил мимо — как мимо мебели.

Бай Гэ тогда понял: в нём есть что-то. Что-то, что заставляет даже самых подлых надевать маски приличия. Он — как высший уровень. Иерархия перестраивалась в его присутствии.

С тех пор Бай Гэ начал за ним наблюдать.

Он — в грязных шмотках, с синяками. А тот — чистый, выглаженный, словно вышел из рекламы.

Он — в одиночестве. Тот — в центре любой компании.

Он — прятал глаза. Тот — смотрел прямо, уверенно, не моргая.

В школе имя Гу Вэя звучало повсюду. Даже когда Бай Гэ не видел его — он слышал. Имя витало в воздухе, как формула успеха, как пароль к закрытому клубу.

Говорили, что Гу Вэй победил на математической олимпиаде. Что на школьном празднике он играл на рояле. Что его приняли в футбольную команду. Что университет сам предложил ему место — по особому набору.

Гу Вэй был как свет: ослепительный, недосягаемый. А Бай Гэ — как тень в углу. Следил. Молчал. Впитывал. Глаза — влажные, настороженные. Он наблюдал за каждым жестом, каждым словом, каждым шагом.

Гу Вэй даже не знал, что всё его детство Бай Гэ провёл, гоняясь за его следом. За силуэтом. За отражением на блестящей поверхности.

И когда он впервые наткнулся в учебнике на термин «пищевая цепочка», всё в голове щёлкнуло на свои места. Он — внизу. Те, кто измывался — посредине. А наверху, в самой вершине, где никто не смеет тронуть… был он. Гу Вэй.

С тех пор Бай Гэ решил: он должен стать как Гу Вэй. Только так — больше никто не посмеет его унизить.

Он начал копировать. Всё, что мог.

Стиль — в рамках возможностей. Денег на бренды не было, зато школьную форму он стирал до белизны, до дыр, гладил до хруста.

Походка — прямая спина, твёрдый шаг, голова высоко. Как у него.

Интонации — сдержанные, короткие. Только кивок. Только «угу». Слова — строго по делу.

И со временем что-то начало меняться. Незаметно. Даже он сам не понял, в какой момент. Желание стать как Гу Вэй… стало другим. Глубже. Темнее.

Он больше не хотел быть похожим.

Он хотел его.

—

Моргнул — и настал новый день.

С утра ушёл из дома, без цели. Просто бродил. Заходил в незнакомые дворы, в магазины, где раньше не бывал. Днём — зашёл к бабушке. Вечером вернулся домой. К коту.

Следующие два дня вставал в четыре утра. Ничего не делал. Просто сидел на краю кровати в темноте, смотрел, как рассвет понемногу отвоёвывает ночь. Хотел увидеть момент, когда начинается свет.

А вечером — наоборот. В пять он снова садился к окну и смотрел, как небо гаснет. Хотел уловить, как уходит день.

День сменял ночь. Ночь — день. Свет — тьму. И так снова. И снова.

И вот — скрип колёс. Чемодан.

Гу Вэй вернулся.

Бай Гэ знал: три дня — это предел. Больше он не выдерживает. Никогда не выдерживал.

Он не сказал ни слова про кота. Словно его и не было. Словно исчез.

Гу Вэй прошёл молча, сразу на корточки — менял обувь, механически протирал чемодан. Потом — в спальню. После душа вернулся: ужин уже стоял на столе.

— Ешь, — сказал Бай Гэ спокойно.

Он сел напротив. Взял креветку, жевал, нахмурился:

— Солёно.

— Да? — Бай Гэ тоже попробовал. Нет, не солёно.

Кот, как и прежде, не заходил в спальню, но по остальной квартире чувствовал себя вольготно. Иногда подбегал к Гу Вэю. Тот бросал на него тяжёлый, неприязненный взгляд — и кот тут же ретировался к Бай Гэ, будто знал: здесь — безопасно.

Гу Вэй даже купил липучку для шерсти. Прошёлся по диванам, по кровати. Всё вычистил. До блеска.

Но был один нюанс: в этот раз он не трогал Бай Гэ. Спал рядом. Тихо. Спиной к нему.

Бай Гэ не понимал — это что, возвращение? Или просто… пауза?

Он открыл тумбочку. Там лежало кольцо — уже несколько дней. Куплено, но не подарено. Но сегодня… он решил.

Он надел одно кольцо сам. Второе — аккуратно, молча, под одеялом, нащупал руку Гу Вэя и надел кольцо ему на безымянный палец.

Тот почти спал. Но почувствовал холодок, придавленность. Пальцем нащупал кольцо.

И сразу же снял его. Вложил в ладонь Бай Гэ:

— Я не буду носить.

Бай Гэ сжал ладонь Гу Вэя, провёл пальцем по собственному кольцу:

— Ну носи. Я ведь тоже ношу. Купил на днях в торговом центре, не дешёвое, кстати. Жалко же просто так.

— Тут не в деньгах дело, — коротко бросил Гу Вэй. Поднял руку и положил кольцо на тумбочку.

Кольцо с лёгким звоном коснулось поверхности. А Бай Гэ всё ещё крутил своё — не привык, немного мешало. Массировал его, грел.

Прошло немного времени — он встал, на ощупь обошёл кровать, снова взял кольцо и, ничего не говоря, надел его обратно на палец Гу Вэя.

Упрямство у него было ядерное. Отказ — не повод сдаваться.

Гу Вэй снял — Бай Гэ снова надел.

Гу Вэй опять снял — Бай Гэ упрямо продолжал.

Сколько раз они повторили этот ритуал — никто уже и не считал. Один — не сдавался, другой — не принимал.

В последний раз Бай Гэ не только надел кольцо, но и удержал руку Гу Вэя, прижал его пальцы. В комнате было темно, лиц не видно, только тени и дыхание. Осталась только глухая решимость.

— Полгода, — выдохнул он. — Просто поноси полгода.

Гу Вэй прищурился:

— Что ты имеешь в виду?

— Я ещё полгода тебя не отпущу. — Он держал его пальцы крепко, не давая снять кольцо.

В темноте силуэт Гу Вэя казался нереальным — будто сон, тень, видение, от которого не веяло теплом.

— Максимум полгода, Гу Вэй. Потом… я перестану цепляться.

---

Авторская вставка — юмористический эпизод:

День первый. Гу Вэй сбежал из дома. Ночью ворочался, как пирожок на раскалённой сковородке. Не спится. Телефон под подушкой — проверил. Пусто. Ни сообщения. Ни фото. Ни видео. Покой. Тишина. Ужас.

День второй. После операции — сразу за телефон. И снова ничего. Ни намёка. Ни тени намёка. Ни “Ужин дома”, ни селфи в зеркале, ни жалобного “мяу”. Бай Гэ будто испарился.

День третий. Два ночных дежурства подряд. Устал как собака, злой как черт. Всё равно проверяет телефон — рефлекторно, с последней надеждой. Пусто. Глухо, как в танке. Бай Гэ — в режиме «молчание кота».

Вышел с работы, чемодан так и не распаковывал — стоял у стены, как гость, которому никто не рад. Тащит его за собой по обочине, без цели. Очнулся уже возле дома Бай Гэ. Поднял глаза — четвёртый этаж, свет горит. Значит, кто-то дома.

Развернулся и ушёл. Через минуту вернулся. Снова развернулся, шагнул прочь, громко, с достоинством. Через полминуты — опять вернулся. Стоит. Думает. Потом выдыхает сквозь зубы:

— Ну раз уж не прислал видео… Придётся снять самому.

Тащит чемодан наверх. Грохочет по лестнице. Звенит, как покаяние. Поднимается.

http://bllate.org/book/12461/1109097