Готовый перевод Heaven’s Chosen, Arrogant and Wild / Избранник Небес, гордый и дерзкий: Глава 10: Изгибаясь гусеницей

(прим.пер.: названием главы является чэнъюй 尺蠖屈身 — гусеница изгибается дугой, чтобы затем выпрямиться и продвинуться вперед. В переносном значении — временно уступить, притвориться слабым, терпеть унижения, выжидая момента для ответного удара)

Раздался резкий свист плети, в воздухе висел запах крови.

В темнице было сыро и тесно, было слышно как копошатся крысы, а свет проникал внутрь лишь сквозь маленькое окошко. Он освещал фигуру, подвешенную на железных цепях. Это был молодой человек с измазанным грязью лицом и спутанными волосами, все тело было покрыто ранами. Глаза его были закрыты, казалось, он уже был без сознания. Тяжелая плеть снова и снова опускалась на его плоть, оставляя кровавые полосы.

Истязатель устало плюнул на молодого человека и сказал:

— Уразумел теперь, что такое павильон «Цзуйчунь»? Сопливая шлюха, а посмел поднять руку на Стража — ишь, храбрый какой!

С этими словами он схватил юношу за волосы и с силой ударил головой об стену. Тот тихо застонал, из ссадины на лбу по щекам поползли кровавые змейки. Одна щека распухла, словно рот его был наполнен запекшейся кровью. Прислужник с плетью прорычал:

— Есть что сказать дедушке? Говори!

Чу Куан медленно приоткрыл один глаз.

В тот вечер, когда Страж Юйцзи прибыл в павильон «Цзуйчунь», ему удалось украсть костяной лук и сбежать, но он не ушел от «расколовшего небо перста» старца. Внутренняя сила Стража Юйцзи оглушила его, он получил тяжелые ранения и потерял сознание. Очнувшись, он обнаружил, что заперт в темнице павильона «Цзуйчунь». Хозяйка затаила на него злобу. Хотя Страж Юйцзи и сказал, что не нужно лишать преступника жизни, она твердо решила над ним как следует поиздеваться, а затем продать за бесценок. Так он оказался в этой каменной темнице, день за днем подвергаясь пыткам.

Очередная пощечина обрушилась на него, и в ушах Чу Куана зазвенело, будто туда залетел рой мух.

— Говори! — заорал прислужник.

Чу Куан медленно открыл рот:

— Что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Ты совершил тягчайшее преступление, посмел покуситься на жизнь Стража Священных Гор. Зачем ты это сделал?

— Да ни за чем, просто терпеть не могу этого мерзкого старикашку.

От этих слов прислужник пришел в ярость и снова ударил его головой об стену. Чу Куан вскрикнул от боли:

— Полегче, а то стену разобьешь!

Когда тот отпустил его, он, шипя от боли, продолжил:

— Мне особо и сказать-то нечего, но есть одно дело.

Прислужник уставился на него. Чу Куан сказал:

— Еда в вашем павильоне паршивая. Булочки твердые, как камень, жуешь — и песок на зубах скрипит. Вы тесто в пустыне месите?

Мучитель пришел в ярость и отвесил ему пощечину, из носа и рта Чу Куана потекла кровь. Вот упрямая скотина! Он ясно видел глаза этого человека под спутанными волосами: сколько бы его ни мучили, они всегда светились живой силой и таили в себе насмешку, а двойной зрачок, ярко-красный, как кровь, был словно глаз демона.

От ударов по лицу шрам от стрелы снова заныл. Прислужник все никак не успокаивался, схватил длинную плеть и нанес еще пару десятков ударов. Лишь когда истекающий кровью Чу Куан был уже еле жив, он остановился.

Вскоре пришла хозяйка. Увидев избитого до полусмерти, она осталась довольна и спросила:

— Что-нибудь удалось выведать?

— Нет, это ведь тот самый, что вы купили у работорговца? Мы использовали и пытки, и снадобья, но он по-прежнему молчит как рыба, — прислужник, робея, опустил голову.

— Бестолочь! — Хозяйка бросила ему в лицо носовой платок с ароматом цветов сливы, которым прикрывала нос от вони. — Слова из него не вытянули, а уже забили до смерти! — Она покосилась на Чу Куана, который, казалось, и правда был уже близок к этому. — Все-таки это вещь, за которую деньги уплачены. Продайте его задешево.

Прислужник кивнул и уже хотел снять Чу Куана с цепей, как вдруг хозяйка протянула ему маленькую шкатулку и холодно усмехнулась:

— Не торопись. Если не проучить его как следует, как до него дойдет, что павильон «Цзуйчунь» — не место для шуток?

У Чу Куана раскалывалась голова. Его челюсти грубо разжали и запихнули в рот несколько пилюль. Он почувствовал вкус наперстянки и корня колокольчика, понял, что это тонизирующие средства, и послушно проглотил. После приема пилюль дух его немного приободрился, но краем глаза он заметил, как в каменную темницу вошли несколько прислужников.

Хозяйка хлопнула в ладоши:

— Как раз вовремя! — Она указала на Чу Куана. — По очереди обработайте этого негодника, пусть помучается как следует.

Те опешили, оглядывая фигуру, висящую на железных цепях. Весь в крови, еле дышит. Кто-то, глумливо ухмыляясь, сказал:

— Госпожа, вы гляньте на него, он же весь в крови. Мы, конечно, не привередливы, но как можно…

Хозяйка изменилась в лице и прорычала, словно львица:

— Я сказала — выполняйте! Я вас кормлю и одеваю, или вы так долго были рогоносцами, что ваши члены уже ни на что не годны?

Делать нечего, прислужники обступили его. Кто-то плеснул ему в лицо холодной водой, вытер тряпкой кровь с лица, и глаза у них загорелись, а брезгливости поубавилось.

— А он ничего, покрасивше наших сянгунов будет.

Остальные тоже оглядели Чу Куана и согласились: черты лица хоть и дерзкие, но была в них какая-то изысканная прелесть, словно нарисованная тушью. Такого даже и в виде трупа можно. Они развязали пояса, исполнившись гнусных намерений.

Но как только они приблизились, перед глазами у них внезапно мелькнули черные тени, и на их головы обрушились сильные удары. Некоторые из прислужников тут же рухнули на пол без чувств.

Хозяйка остолбенела, опустила взгляд и увидела, что на лбах прислужников вздулись шишки, а на полу валяются несколько белесых твердых комочков. Присмотревшись, она разглядела, что это кусочки засохшей паровой булочки.

Она снова взглянула на юношу, висящего на железных цепях, тот открыл глаза и с шумом выплюнул остатки булочки.

— Сказал же, — скривился Чу Куан, — булочки ваши тверже камня.

***

Несколько дней спустя Чу Куана вывели из павильона «Цзуйчунь».

Пробыв в этом заведении совсем недолго, он нажил себе славу отъявленного негодяя. Хозяйка ничего не могла с ним поделать, кроме как выплеснуть свой гнев и выпороть еще пару раз, пока его раны заживали. Чу Куан покорно сносил удары плетью, но стоило кому-то попытаться надругаться над ним, как он впадал в ярость, скалил зубы и являл свой свирепый нрав. Хозяйка как-то привела пару волкодавов, чтобы те покусали и осрамили его, но он выбил им все зубы пинками. Тогда хозяйка вздохнула:

— Ну и целомудренная же тварь!

Его по дешевке продали работорговцу. Тот запер его в клетку, заковал в цепи вместе с самым грязным «ходячим мясом» и каждый день возил на рынок выставлять напоказ. Каждое утро работорговец окатывал их водой и приказывал умываться. Мимо сновали покупатели, многих рабов, тех, что покрепче или приятной наружности, покупали. Чу Куан забивался в угол клетки, прятал лицо и спокойно залечивал раны, свернувшись, словно еж. Если кто-то проявлял к нему интерес, он закатывал глаза, пускал слюни и прикидывался безумцем.

Работорговец дергал его за цепи, приказывая встать, но Чу Куан был словно комок грязи, и лишь когда его начинали тащить особенно сильно, нехотя поднимался. Он был тверд как камень: ни побои, ни брань на него не действовали. Иногда работорговец стегал его плетью и орал:

— Сиди ровно! Выпрямись, дай людям разглядеть твою рожу!

Но Чу Куан раскрывал рот и хватал зубами кончик плети, невнятно оправдываясь:

— Ты меня такой дрянью кормишь, откуда же у меня силам взяться, чтобы сидеть прямо? — так что работорговец вскоре понял, что выкупил смазливого, но хитрого и коварного проходимца.

День за днем сидя в клетке, Чу Куан постепенно познакомился с остальным «ходячим мясом». Когда работорговец отлучался, кто-то из них заговаривал с ним:

— Младший брат, могу я спросить, откуда ты родом?

— Местный я, из Пэнлая. Откуда же еще? — безжизненно отвечал Чу Куан, развалившись в углу клетки и убивая время. Наказав его за непокорность, работорговец отобрал у него миску, и он уже два дня не ел и не пил.

— Мало ли. Далеко не все тут из Пэнлая, — вставил кто-то. — Многие из нас пришли из-за Небесных Врат, но, на беду, нас схватили Стражи, клеймили и сделали «ходячим мясом».

— Вот именно, — вздохнул другой, тощий и низкорослый раб. — Раньше-то кто из нас не был добропорядочным человеком? А теперь нас зовут «ходячим мясом»! Что это вообще такое? Кусок мяса, который умеет ходить, — почти то же самое, что и «ходячий труп». Даже за людей нас не считают!

Чу Куан оскалился, сверкнув рядом белых зубов:

— А я и не был добропорядочным.

Рабы вдруг замолчали, словно кто-то сдавил им глотки, и множество взглядов устремилось на него.

— Я — Владыка Янь-ван, — безумно рассмеялся Чу Куан. — даже Стражи должны меня дедушкой называть!

Все на мгновение замерли, а затем разразились громким хохотом. Работорговец подошел и изо всех сил принялся хлестать прутья клетки.

Когда он удалился, какой-то раб со смехом сказал:

— Если ты Владыка Янь-ван, то я тогда император Бай! Давай вместе править миром: ты будешь владыкой Преисподней, а я — императором Поднебесной!

Чу Куан оглядел всех — никто ему не поверил, и он, снова приуныв, улегся. Кто-то, указав на него, а потом на свою голову, тихо сказал соседу:

— У него с головой непорядок.

Рабы понимающе закивали. Они давно заметили: чаще всего этот молодой человек был спокоен, как застоявшаяся вода, но под этой спокойной гладью скрывается водоворот безумия. Они не могли понять, о чем он думает. Его глаза, тусклые и безжизненные, казалось, таили в себе надвигающуюся бурю.

Но Чу Куан думал только об одном.

Он смотрел на прутья клетки. Воспоминания прошлого всплывали из тьмы, сменяя друг друга, причудливые и странные. Он увидел свою собственную грязную руку, которую крепко сжимал умирающий Наставник.

Губы Наставника слабо шевелились, он улыбнулся и сказал ему:

— Найди для меня одного человека… выведи его из Пэнлая.

— Кого? — с волнением спросил он, увидев самого себя из прошлого.

— Когда ты увидишь его, сразу поймешь… Он будет подобен сияющему солнцу и заставит твое сердце… запомнить его навеки.

— Зачем мне его уводить? Небесные Врата Пэнлая охраняют толпы стражников, мне не прорваться!

— Нет, ты обязательно сможешь уйти, — на болезненно-сером лице Наставника появилась улыбка. — Пэнлай — это клетка. Но наступит день, когда ты разобьешь эти оковы, и вы пойдете с ним рука об руку.

Сказав это, Наставник вскоре скончался, словно догоревший уголек, испустивший последний свет. Чу Куан широко распахнутыми глазами смотрел на мелькающие во тьме воспоминания, пока в клубах дыма не проступил облик — лицо того чиновника Стражи, Фан Цзинъюя.

Он вспомнил ту ночь, когда за ним гнался молодой человек в черном близ деревни Тунцзин, и тот вечер в павильоне «Цзуйчунь», когда он сражался со Стражем. В то самое мгновение, как он увидел Фан Цзинъюя, его сердце невольно дрогнуло, в нем зародилось какое-то смутное, необъяснимое чувство. Он разглядел в Фан Цзинъюе клинок, прошедший тысячу переплавок: хотя острота его лезвия и была сокрыта, но сам металл являл собой необработанное золото, неограненный нефрит. (прим.пер.: здесь у нас сразу два ченъюя. 千锤百炼 Клинок, прошедший тысячу переплавок – человек, прошедший суровую школу жизни. 浑金璞玉 Необработанное золото, неограненный нефрит – человек с врожденными достоинствами, не испорченный мирской суетой.)

Неужели он — тот самый, кого Наставник просил найти и вывести за пределы Пэнлая?

Чу Куан покачал головой. Мир велик, людское море бескрайне, откуда ему знать, где именно искать того, о ком говорил Наставник? Он залечит раны, снова отправится в путь, сменит имя, затаится, будет скитаться и больше никогда не встретит этого чиновника Стражи.

Их знакомство было мимолетным, в прошлой жизни им не суждено было связать судьбы, видно, как и в этой.

С такими мыслями Чу Куан закрыл глаза.

***

Вечерело. Багряное солнце нависло над горным хребтом, словно вареный желток. На улицах по-прежнему было многолюдно, в ветвях акаций вились тонкие струйки дыма от готовящихся блюд.

Фан Цзинъюй неспешно бродил по улицам в людском потоке. Лавки, торгующие бумагой и кистями, аренда мулов, лотки с дымящимися лепешками — вокруг царило оживление. Разноцветные вывески трепетали на ветру. Сначала он купил несколько больших булочек с начинкой, которые любила Сяо Цзяо, аккуратно завернул их в промасленную бумагу, а затем свернул на улицу Хуай.

На этой улице не было канав, вонючие стоки текли прямо по земле, над ними роились комары и мухи, но это было то место, где власти разрешали свободную торговлю. Здесь торговали нераспроданным «ходячим мясом», кое-какими древностями сомнительного происхождения, а также можно было дешево купить дрова на зиму, так что тут ошивалось немало простолюдинов.

Работорговец хлестал плетью по железной клетке и приказывал рабам подняться, выпрямиться и сидеть смирно, чтобы их было удобнее выбирать. Фан Цзинъюй вспомнил о просьбе Сяо Цзяо, ощупал кошелек с серебром на поясе и подошел.

— Достопочтенный господин, здесь все рабы смирные и чистые, цена дешевая — за две ляна серебра можете любого забрать. Присматривайтесь не торопясь! — работорговец расплылся в улыбке, завидев приближающегося Фан Цзинъюя. Он знал этого молодого человека в черном: когда у того водились лишние деньги, он всегда приходил выкупать «ходячее мясо».

Фан Цзинъюй кивнул и подошел поближе. Недавно он заказал себе новые мечи, так что с деньгами было туго, и сейчас он мог выкупить только кого-то одного. Будь его воля, он освободил бы всех этих рабов. Бегло оглядев их, он спросил работорговца:

— Нет ли у тебя «ходячего мяса», которое сложно продать?

Тот потер руки и заулыбался:

— Что вы такое говорите! У нас весь товар молодой и крепкий, не залеживается!

Рабы с надеждой смотрели на Фан Цзинъюя. Многие разглядели на его поясе знак Стражи. Уж лучше быть купленным чиновником Стражи, чем влачить жалкое существование в какой-нибудь адской дыре. Поэтому один за другим они выпрямляли спины, стараясь выглядеть пристойно.

Фан Цзинъюй уже собирался что-то сказать, как вдруг сверток у него в руке развязался — веревка, которой лавочник завязал промасленную бумагу, оказалась непрочной, — и несколько булочек упали прямо в грязную лужу.

Белоснежные булочки словно магнитом притянули взгляды рабов. У них уже готовы были потечь слюнки, но от вида промокших в сточной воде булочек их надежда сменилась разочарованием.

— Вот досада! — даже работорговец тихонько всплеснул руками. Он тут же расплылся в угодливой улыбке. — Достопочтенный господин, булочки совсем испачкались, ни на что теперь не годятся. Вы у нас постоянный покупатель, так что я вам уступлю в цене за одного раба в счет убытка…

С этими словами он снова с силой застучал рукоятью плети по прутьям клетки и рявкнул:

— Сядьте прямо! Дайте господину разглядеть ваши лица!

Рабы один за другим выпрямились, и лишь один поступил наоборот. Он молнией метнулся к краю клетки, быстро выхватил из грязной лужи булочку с начинкой и без всякой брезгливости запихнул ее в рот, жадно проглатывая.

— Никчемный мусор! — в ярости заорал работорговец, замахнувшись плетью, но молодой человек в черном перехватил его руку. Фан Цзинъюй присел на корточки и посмотрел на прожорливое «ходячее мясо».

Тот был весь в грязи, одежда из грубой ткани превратилась в лохмотья, руки и ноги обмотаны рваными, окровавленными тряпками. Фан Цзинъюй поднял другую булочку, оторвал от нее испачканную в грязи корочку и протянул сквозь прутья еще чистую начинку. Но тот опередил его, вцепившись зубами в протянутую булочку, словно до смерти изголодавшийся пес. Фан Цзинъюй вскрикнул от боли, чувствуя, как острые клыки скользнули по подушечкам пальцев.

В следующее мгновение исчезла даже грязная корочка, шершавый, но мягкий язык лизнул его пальцы. Раб поднял голову, и Фан Цзинъюй замер. Грязь не могла скрыть благородные черты раба, на бледной коже выделялся черный глаз, словно капля туши, расплывшаяся на сырой рисовой бумаге.

Но не красота его поразила Фан Цзинъюя, а двойной зрачок правого глаза.

Такой двойной зрачок, по преданию, бывает только у мудрецов и императоров, он отливал багрянцем, словно красная яшма.

Тот все еще, словно окаменев, держал палец Фан Цзинъюя в зубах, глядя на него с застывшим на лице изумлением.

В это мгновение работорговец снова хлестнул плетью, оставив на его теле кровавую полосу, и принялся громко браниться:

— Проклятый ублюдок! Как ты посмел укусить самого господина чиновника Стражи?!

Тот сразу разжал зубы и отпрянул в тень клетки, спрятав лицо, и лишь одним черным глазом, настороженно, словно дикая кошка, принялся оглядываться по сторонам.

Взгляд Фан Цзинъюя упал на его плечо, обмотанное окровавленной тряпкой. Такая же рана была у человека, которого он осматривал в повозке у перевала Байцао. Телосложение, скорость движений и этот мутный, лишенный блеска взгляд заставили Фан Цзинъюя вспомнить того опасного преступника, с которым он однажды уже имел дело. В душе у него зародилось подозрение, и он спросил работорговца:

— Как зовут этого человека, откуда он родом?

— Его продали из павильона «Цзуйчунь», сказали, не умеет прислуживать господам… — нехотя промямлил работорговец. — А имени… хозяйка не упоминала…

Павильон «Цзуйчунь»? Фан Цзинъюй сразу вспомнил убийцу, что покушался на Стража Юйцзи.

Вдруг один из рабов в клетке, желая угодить, вставил:

— Достопочтенный господин, мы не знаем, как его зовут, но слышали, как он сам себя называет.

Фан Цзинъюй взглянул на говорившего.

Раб сказал:

— Он назвался… Владыкой Янь-ваном!

Человек в углу клетки вздрогнул и тут же скорчил свирепую, оскаленную рожу, словно пытаясь припугнуть говорившего. Но остальные рабы не обратили на это внимания и наперебой затараторили:

— Да, да, этот парень хвастался, что он и есть тот самый знаменитый на весь мир опасный преступник!

Взгляд Фан Цзинъюя, словно нож, вонзился в съежившегося в углу человека. Тот, скрежеща зубами, издал злобное рычание.

Фан Цзинъюй прищурился.

Спустя мгновение он повернулся к работорговцу и сказал:

— Будьте любезны, две ляна серебра за этого «Владыку Янь-вана».

http://bllate.org/book/12386/1617994