Сюй Чанцин прекрасно разбирался в лечебных травах. Помыкавшись по округе, он быстро устроился подмастерьем в городскую аптекарскую лавку и стал с трепетом ждать, когда любимый отыщет его.
Но вместо знакомого хрупкого силуэта, спешащего к нему в объятия, Сюй Чанцин дождался лишь вести о его гибели.
— Слыхали? В деревне Шоу вспыхнул мор, — рассказывал покупатель, перебирая снадобья. — Позавчера там сожгли парнишку, чтобы умилостивить духов. Совсем зеленый, лет семнадцати-восемнадцати. Сама мать факел поднесла! Вот уж поистине праведная женщина, проявила великую твердость духа.
Рука Сюй Чанцина, отмерявшая сухие коренья, замерла. Сердце ухнуло в ледяную бездну, предчувствуя недоброе.
Справившись с перехватившим дыхание удушьем, он глухо спросил:
—…За что сожгли мальчишку?
— Да говорят, сошелся с одним черным колдуном, — с брезгливой миной сплюнул горожанин. — Дома нашли любовные письма от этого нечестивца. Оказывается, они вдвоем… Тьфу! Мужчина с мужчиной, выродки! Туда ему и дорога, поделом сгорел!
Сюй Чанцин не выдержал и нанес оглушительный удар прямо в эту глумящуюся физиономию. Лекарственные травы выскользнули из обмякших пальцев и рассыпались по полу, точь-в-точь как прогоревшее серое пепелище.
Грудь разрывало от жгучей боли и ярости, но глаза оставались сухими — ни слезинки не пролилось. Им владело лишь одно дикое, отчаянное желание: узнать, правду ли сказал этот человек.
— Вранье! — выкрикнул он.
Бросив лавку, Сюй Чанцин кинулся прочь. Задыхаясь, он преодолевал горные кручи, возвращаясь туда, откуда так отчаянно пытался бежать, — в деревню Шоу.
День выдался погожим. Эпидемия в деревне уже сошла на нет: у входа в селение на фоне сочной зелени полей с громким смехом резвились дети, и жизнь казалась безмятежной и мирной.
Сюй Чанцин неверной шаркающей поступью вошел в дом своего возлюбленного. Там он увидел старую женщину, полностью оправившуюся от болезни, и дубовую поминальную дощечку с именем.
Хотя он и готовился к худшему, при виде таблички его онемевшее сердце пронзила такая дикая, тошнотворная боль, что он согнулся пополам, выплевывая горстью кровь.
Человек, которого он любил больше жизни, погиб по вине суеверных, невежественных и жестоких крестьян!
Но страшнее всего было то, что палачом собственного сына стала его родная мать.
Старуха с ужасом уставилась на него. Непомнящий себя от ярости, Сюй Чанцин мертвой хваткой вцепился ей в горло. Женщина успела лишь дрожащим пальцем указывать в сторону поминальной дощечки, после чего испустила дух, глядя в его багровые от ярости глаза.
— Напасть… — ледяным тоном прошептал Сюй Чанцин. — Раз уж вы считали меня проклятием и бедой, я покажу вам, что такое настоящее бедствие.
Тут-то ему и пригодились жуткие ритуалы, которым его обучала старая шаманка. Окропив землю собственной кровью, Сюй Чанцин скрепил заклятие и призвал на деревню Шоу непроглядный, отравленный колдовством дождь.
Студеные капли несли с собой сотни воющих духов мора. После этого морально-черного ливня всё селение от мала до велика свалилось в лихорадке. Призраки каждую ночь забирали новые жизни.
Деревня Шоу потонула в стенаниях и стонах. Не прошло и трех дней, как все триста семьдесят семь жителей — от немощных стариков до младенцев — вымерли до единого.
Над опустевшим селением плотным саваном повисла темная призрачная ци. Место превратилось в исполинское кладбище: неубранные трупы смердели на жаре, превращая деревню в филиал преисподней.
Сюй Чанцин стал здесь единственным повелителем. Жажда крови закалила его чары, сделав черное колдовство еще губительнее. В нем клокотала ненасытная ярость, но он не покинул проклятые земли. Вместо этого он применил все свои познания, пытаясь призвать душу погибшего юноши.
Семь дней еще не прошло — дух не мог уйти далеко.
Однако сколько бы заклятий он ни шептал в звенящей тишине мертвой деревни, ему не удалось приманить даже угасшей искорки родной души.
В горах хлынул проливной дождь. Сюй Чанцин упал на колени в полуразрушенном храме, где они когда-то впервые встретились, и воззвал к изваянию Горного духа:
— Вся моя жизнь была сплошной чередой бедствий. Я просил у судьбы лишь одного — чтобы меня кто-то любил. Я хотел быть с ним до самого конца. Если у Небес есть глаза, верните его мне!
Взирая на сколотый лик божества, он полоснул ножом по запястью, пуская густую кровь в деревянную пиалу. Он решил применить Заклятие Мертвых Душ на Крови, чтобы вырвать душу возлюбленного из небытия.
Многодневное истощение и черная магия подорвали его силы, а этот ритуал окончательно выпил остатки жизни.
Под шум никнущего за стенами ливня Сюй Чанцин, теряя сознание, смотрел на старую статую. Взор его туманился.
Прижавшись щекой к холодному каменному полу, он едва слышно прошептал:
— Я так скучаю по тебе…
На грани между сном и явью перед ним вдруг просияло знакомое лицо. Юноша с каштановыми волосами был именно таким, каким он его помнил, — хрупким, немного болезненным и бесконечно родным. Он кротко улыбнулся. Сюй Чанцин мгновенно сжал его тонкое запястье:
— Ты вернулся…
Тот, о ком он тосковал день и ночь, стоял перед ним во плоти.
Внезапный всплеск дикой радости помешал ему понять, живой перед ним человек или призрак. Лишь когда теплая ладонь юноши коснулась его щеки, Сюй Чанцин осознал: перед ним живой человек.
— Я пришел в город, но мне сказали, что ты ушел, — тихо проговорил юноша. — Я уж думал, не найду тебя. Ты так исхудал…
Вглядываясь в эти глаза цвета светлого янтаря, Сюй Чанцин крепко сжал его пальцы:
— Главное, что ты вернулся.
Юноша подался вперед и ласково коснулся языком его иссушенных губ. Он и сам сильно исхудал. В его облике сквозила какая-то неуловимая, тревожная перемена, но Сюй Чанцин не мог взять в толк, что именно изменилось. "Должно быть, всё дело в долгой разлуке", — решил он.
— У тебя совсем сухие губы, — прошептал юноша. — Дай я напою тебя.
Он отпил из бамбуковой фляги и, бережно привлекая Сюй Чанцина за подбородок, перелил воду из своих губ в его. Сюй Чанцин ответил жадным, глубоким поцелуем, а когда их губы наконец разомкнулись, юноша подался за ним, будто не желая отпускать.
— Брат Чанцин, я тоже очень скучал.
И только после этих слов Сюй Чанцин с опозданием понял, что именно изменилось. Взгляд возлюбленного больше не лучился прежней слепой преданностью. Теперь в этих янтарных глазах затаилась жгучая обида, перемешанная с неизбывной болью.
Не успел Сюй Чанцин осмыслить увиденное, как его изнуренный голодом желудок скрутила адская судорога.
Пронизывающая боль мгновенно парализовала конечности. Сюй Чанцин рухнул на пол, корчась от муки. А юноша лишь отступил на пару шагов и тяжело, сокрушенно вздохнул.
— Я тосковал не только по тебе. Я тосковал по матери.
Янтарные глаза юноши напомнили стоячую воду в глубоком омуте, а голос звучал пугающе ровно:
— Она растила меня одна. Без нее я бы сгинул еще в детстве. Матушка знала, что я каждый день бегаю к тебе в горы. Она молчала, но за едой всегда клала лишнюю порцию — для тебя! Как у тебя поднялась рука задушить такую добрую женщину?!
Голос юноши сорвался на дрожащий от ярости крик:
— Староста и остальные были к тебе жестоки, но в нашей деревне жили и хорошие люди! Даже грудные младенцы погибли от твоего колдовства! За что ты так с ними?!
Со всех сторон вдруг донеслись раскатистые речения заклятий, коими Небесные мастера изгоняют нечисть. Сюй Чанцин зажал уши. Из его рта хлынула темная кровь, он прохрипел:
— Я… я видел твою поминальную дощечку! Я решил, что она… что они сожгли тебя…
— Нет! — выкрикнул юноша, мгновенно пресекая любые оправдания.
Сюй Чанцин всматривался в его лицо, надеясь нащупать хоть каплю прежней любви, но надежда угасала на глазах.
— Почтенный Небесный мастер сказал, что ты встретил мою матушку, — тихо произнес юноша. — Спроси ты ее хоть о чем-то, ты бы узнал! Мать вместе с добрыми соседями тайком вывела меня из гор! Они хотели, чтобы мы были вместе, а ты… ты убил их всех!
Сюй Чанцин хотел заговорить, но понимал: любые слова бессильны перед лицом совершившегося ужаса. Он лишь выдохнул последний вопрос:
— Ты… хоть когда-нибудь любил меня?
Юноша посмотрел на него с ледяным отчуждением:
— Сюй Чанцин… Теперь я верю, что ты и правда проклятие нашей деревни.
Сердце Сюй Чанцина окончательно омертвело. В этот миг в полуразрушенный храм вошли несколько странствующих Небесных мастеров. Один из них насупился:
— В этом черном колдуне слишком много кровавой ярости. Даже после смерти его дух станет бедствием для мира. Мы обязаны запечатать его душу.
Юноша долго молчал, а затем ниц склонился перед даосами:
— Предоставляю это вам, почтенные мастера.
После чего он развернулся и вышел из храма, ни разу не оглянувшись.
***
Свирепый дух Сюй Чанцина очнулся от воспоминаний. Его глаза налились кровавым алым светом.
Гу Сюэцзинь тоже вынырнул из чужого прошлого и с немым изумлением уставился на Лу Шу:
— Это… были его воспоминания?
— Да, — отозвался Лу Шу. — Мы практикуем закалку ци вместе. Что вижу я, то видишь и ты.
Гу Сюэцзинь кивнул. В душе он невольно поразился: «У этого пса Лу воистину безграничные чары. Он так часто играет верховных бессмертных в кино, неужто и впрямь скоро святым станет?»
— Сюй Чанцин сто лет назад выкосил всю деревню Шоу, а после был отравлен собственным возлюбленным, — пробормотал Гу Сюэцзинь. — Но в его памяти имя на поминальной табличке оставалось размытым пятном… Неужели это избирательное забвение?
Держа дистанцию, Лу Шу посмотрел на призрака и ровно спросил:
— Сюй Чанцин, теперь ты вспомнил, кто тебя убил?
Сюй Чанцин медленно смежил веки. Наконец-то в его сознании всплыло имя, навек сплетшее в себе лютую ненависть и страстную любовь.
— Се Чжэнь… — Из глаз призрака потекли кровавые слезы. — Я был уверен, что мой любимый встанет на мою сторону! Крестьяне пусть и не сожгли меня, но растоптали мою душу, относились ко мне как к прокаженному трупу! Я ненавидел их всех! И когда я решил, что они причинили вред Се Чжэню, я не смог сдержать ярости. Я мстил за него! А он… он хладнокровно отравил меня! Как мне после этого не ненавидеть?!
— Но это не давало тебе права вырезать целую деревню! — нахмурился Ассистент Е. — Ты мстил за Се Чжэня или тешил собственное тщеславие? А став духом, зачем забираешь жизни невиновных?
— Жители этих земель обрекли меня на вечные скитания! На сто лет одиночества и холода на этом пустыре! — Злой дух зашелся истошным, визгливым хохотом. — Так что плохого в том, что я забрал жизни их потомков, чтобы восстановить свое тело?! Се Чжэнь считал меня проклятием — так я стану им! Се Чжэнь никогда меня не любил, никто в этом мире меня не любил! Так пусть же весь мир сгорит вместе со мной! Сегодня, даже если моя душа развеется без следа, я утащу всех живых из этой деревни с собой в могилу!
Жуткая темная ци взвилась к небу. Сюй Чанцин стал неистово шептать слова черного заклятия, отчего над вершиной горы мгновенно сгустились грозовые тучи. Его призрачная оболочка забилась в судорогах, готовая прорвать границы плоти.
— Черт возьми, да он решил устроить тут апокалипсис! — испугался Е Сигу. — Братец-злой-дух, да кто тебе сказал, что ты обречен? Мы тебя прямо сейчас отправим перерождаться! Какая бы обида в тебе ни кипела, в Фэнду судьи во всем разберутся, ты только не кипятись!
Вокруг Лу Шу поднялся вихрь из пыли и песчинок. В то же мгновение кулон на его груди обратился в длинный сверкающий меч.
Взор Лу Шу оставался невозмутим:
— Если ты твердо решил учинить зло, я не стану проявлять милосердие.
Гу Сюэцзинь зажмурился от поднятого чарами его муженька-небесного-мастера ветра. Отступая на шаг, он случайно задел запястьем тот самый деревянный ларец с вырезанным именем «Сюй Чанцин».
Браслет с нефритовой флейтой мгновенно обжег кожу. На долю секунды Гу Сюэцзинь считал память предмета и увидел Се Чжэня, бережно вырезающего буквы на крышке шкатулки.
Янтарные глаза, каштановые волосы, хрупкое тело, утопающее в широких рукавах… Потеряв мать и любимого человека, юноша казался настолько надломленным, будто любой порыв ветра мог сбить его с ног.
Се Чжэнь вывел имя возлюбленного над свежей могилой и передал шкатулку Небесному мастеру:
— Если над его прахом нельзя поставить надгробие… могу я хотя бы оставить его имя на этой шкатулке?
Даос на мгновение опешил, а затем сочувственно кивнул:
— Пусть будет так.
Се Чжэнь едва заметно улыбнулся и сжег все письма — как те, что писал Сюй Чанцин, так и свои неотправленные ответы. Пепел любовных посланий вместе с личными вещами Сюй Чанцина он бережно уложил в ларец и опустил в могилу.
День и ночь он возносил молитвы за упокой душ погибших жителей деревни Шоу. Лишь сорок девять дней спустя даосам удалось упокоить всех умерших.
Уходя, старший Небесный мастер предупредил, что фэншуй деревни Шоу безнадежно испорчен, и предложил сменить название селения на деревню Ши.
— В горном храме угасает ваш дух-покровитель, — сказал даос. — Он стар и без людского почтения почти истаял. Если вы восстановите храм и станете ревностно служить ему, в эти земли вернется жизнь.
Се Чжэнь вместе с жителями соседних деревень принялся за восстановление старой обители, где они когда-то сбегали от мира вместе с Сюй Чанцином. Так он надеялся искупить грехи своего любимого.
Год спустя храм был восстановлен.
Се Чжэнь пришел к могиле Сюй Чанцина. В одной руке он держал кувшин вина Хуадяо, в другой — скромный букет белых полевых цветов.
Спустившись на колени перед холмом, он тихо заговорил:
— Я часто думаю… Если бы после того, как ты спас меня от мора, я не умолял тебя лечить остальных крестьян… Если бы они не прознали про нас, разве всё сложилось бы так трагично?
Он осторожно положил цветы на землю:
— Когда матушка отправляла меня прочь, кучер по ошибке вез меня не той дорогой. Если бы мы не разминулись и я вернулся раньше… смогли бы мы избежать этого горя?
Юноша печально улыбнулся:
— Если бы ты только выслушал мою мать… Впрочем, у судьбы нет наклонений.
Вино было отравлено соком ядовитой травы. Яд действовал быстро — Се Чжэнь согнулся от невыносимой жгучей боли.
В свои последние мгновения он прижался к холодной земле над запечатанной могилой, лаская дерн так, словно касался щеки Сюй Чанцина.
И едва слышно прошептал:
—…Я так скучаю по тебе.
http://bllate.org/book/42323/5426931
Сказали спасибо 0 читателей