Готовый перевод Dragon, Dragon, Rub Your Eyes / Дракон, дракон, протри глаза!: Глава 26. Чипсы с вяленой говядиной: Во всём виновата вяленая говядина!..

В то самое утро, когда Илайдеос набрался храбрости открыться лучшему другу...

Эстель заболел.

Белоснежное личико пылало багрянцем, дыхание вырывалось хриплое и неровное, точно у раненого зверька, которому трудно дышать. При этом сам он ничего не замечал и всё ещё пытался встать и пойти позавтракать, словно ничего не произошло. Разумеется, перед едой нужно умыться и почистить зубы — все хорошие дети так делают. Малыш с заспанными глазами, как обычно, упёрся ручками в край большой кровати, намереваясь слезть спиной вперёд.

Вот только ноги сегодня почему-то совершенно не слушались: мало того что отказывались сотрудничать, так ещё и размякли, будто лапша. Крошка Эль, вцепившись в край постели, долго и неуклюже тянулся носочками, но до пола так и не достал.

На самом деле до пола оставалось совсем чуть-чуть, однако дорожащий жизнью детёныш под озадаченными взглядами папы-дракона и братика Илая свеженько и неторопливо уполз обратно.

Он осторожно сел на краю и снова посмотрел вниз, прикидывая расстояние до пола. Как странно, кровать ведь не стала внезапно выше, почему же он не достаёт до низа? Одурманенный жаром малыш ещё не успел разгадать эту глубокую загадку, как от малейшей неосторожности перевесил головой и кувыркнулся вниз.

Святой сын Илай: «!!!»

Раньше боли подоспела магия папы. Точнее говоря, читы, которыми папа-дракон снабдил малыша: восьмидесятый уровень — это не шутки. Инстинкт самосохранения проявил силу в этот миг, и малышу показалось, будто он упал прямо в облака — мягкие-мягкие, в которые он сразу же провалился. Кудряшка вовсе не испугался, осталась лишь мысль: "Ах, как же приятно", — и он даже невольно потёрся о мягкость.

А затем Эстель, так и зависнув в воздухе, прямо там закрыл глаза. Малышу казалось, что веки раскалились, словно утюг; он хотел и старался их открыть, но спать хотелось невероятно сильно.

В следующую секунду после того, как малыш закрыл глаза, папа-дракон подхватил его на руки. Нидхёгг в тот момент, когда сын падал, тоже применил магию, вот только золотые нити ещё не успели долететь, как сын уже успешно спас себя сам. Теперь нити превратились в длинную верёвку, притянувшую сына к нему; жар, коснувшийся кончиков пальцев, заставил сердце дракона сжаться. Он держал своего хрупкого детёныша так, будто сжимал в объятиях пылающую печь.

— Сави!

Не успел облачённый в поварской фартук дракон договорить, как старый скелет, которому не требовался сон, уже вышел из лаборатории. Приговаривая: «Ты помнишь, что я вообще-то не целитель?», он обречённо зажёг на кончике волшебной палочки изумрудно-зелёный огонёк и принялся осматривать тело детёныша дракона.

Окончательный вердикт гласил: обычный жар. Вот только почему-то в этот раз он накатил яростно, да и распределение магической силы в теле детёныша выглядело странновато.

— Где странно? — Нидхёгг нервничал так, что не желал упускать ни одной подозрительной мелочи.

— Не то чтобы очень странно. Если подумать, вполне объяснимо, телу ничего не угрожает, — махнул рукой старый скелет. Просто избыточная часть магии неизвестно почему сосредоточилась в голове.

Если быть точным — по бокам макушки.

Но сколько бы её ни щупали, ничего нащупать там не удавалось, да и сам Эстель совершенно не чувствовал боли в тех местах. Не считая того, что от жара он слегка поник, точь-в-точь склонивший стебель подсолнух, больше не было никаких признаков, вызывающих тревогу.

Не плакал, не капризничал, вёл себя послушно, даже лекарство пил, сам открывая рот, точно птенец в ожидании корма, — такой паинька, что сердце сжималось от жалости.

Однако драконий родитель от этого тревожился ещё сильнее, считая, что это неправильно, так не годится.

— Что неправильно? Что не годится? — переполошился и старейшина Байрон. Разумеется, он пришёл сюда не ради этого, а просто случайно, но так или иначе, душевное состояние приятеля-дракона его весьма заботило. С тех пор как у того появился детёныш, этот безумный дракон, если не считать его упрямой уверенности, будто он родил малыша сам, ни в чём больше странностей не проявлял и вёл себя в Хельхейме мирно уже так долго, что Байрон почти забыл ужас прежней жизни под властью его душевной болезни.

— Он совсем не капризничает, — в понимании Нидхёгга окружённый любовью детёныш обязан громко плакать и шумно буянить, а выражаясь проще и понятнее — вести себя точь-в-точь как Илайдеос в бытность наследником герцога.

Пусть шкодник, зато ни у кого не возникло бы сомнений, что дедушка вырастил его прекрасно.

А когда его сын ведёт себя так тихо, это значит либо то, что детёныш привык жить слишком робко и осторожно, либо то, что у него уже не осталось сил капризничать. Какой бы вариант ни оказался правдой, Нидхёгг не находил себе места.

Прижимая к себе больного детёныша, он ночь за ночью не смыкал глаз, непрестанно меряя шагами логово.

Лишь бы только малышу стало хоть чуточку лучше.

И Эстель действительно ощутил небывалый покой, отчего спалось, казалось, ещё крепче. Подобную картину Эстель прежде видел только в палатах других детей; он не знал, как описать ту зависть, которую испытывал тогда, но теперь в этом не было нужды, ведь у него тоже появился папа! Малыш ни на миг не сомневался в папиной любви, а вёл себя так тихо лишь потому, что давно привык болеть. Уколы, горькие снадобья — всё это было для него обычным делом, ничего особенного.

По крайней мере, крошка Эль считал, что в этом нет ничего страшного: он по-прежнему мог есть и пить, а ещё разговаривать с лучшим другом. Правда, слова собеседника долетали словно сквозь туманную пелену, и приходилось изо всех сил напрягаться, чтобы разобрать речь.

Стоило хоть капельку расслабиться — и в голове поднимался сплошной гул.

А дальше Эстель уже ничего не помнил, оставалось лишь тихое дыхание — так малыш изо всех сил радостно доказывал, что держится.

Илайдеос пришёл попрощаться с другом: ему пора было уезжать, и перед уходом он во всём признался. Вот только в ответ ничего не услышал — всё вышло в точности так, как он предполагал: такой негодяй, как он, совершенно не заслуживал прощения. Он вполне понимал выбор Эстеля, но всё же сделал последнюю попытку:

— Мне правда, правда очень жаль. Я не хотел причинить тебе вред. Сегодня я уезжаю и не смогу остаться, чтобы ты на мне срывал злость, но я буду ждать тебя в Церкви Света. Можешь прийти и наказать меня, когда только захочешь, или пусть придёт господин дракон.

Да, корабли Церкви Света прибыли.

Сколько бы тоски ни сжимало сердце Илайдеоса, ему пришлось помахать на прощание больному другу. Свернувшийся в комочек тихо спящий малыш — вероятно, таким они увидели друг друга в последний раз.

В этот раз отряд встречающих возглавлял святой сын Лусио.

В сию минуту этот фанатик стоял на высоком баке «Искупления»; рослую фигуру плотно укутывала белая церковная мантия, сплошь расшитая знаками Света — чопорная и торжественная.

Морской ветер трепал его длинные волосы, открывая солнечный узор на лбу — знак принадлежности к новой фракции.

Двумя самыми могущественными силами внутри Церкви Света ныне являлись консерваторы и новая фракция. Консерваторы делали упор на благочестивое служение Богине Света, тогда как новая фракция требовала фанатичной преданности Богине Света, при которой на всё тело наносилось её клеймо, а вступление в брак приравнивалось к предательству.

Проще говоря — консервативные «голуби» и радикальные «ястребы».

За спиной «ястреба» Лусио на мачтах звучно хлопали несколько белых знамён с солнечным крестом, а сопровождавшие его храмовые рыцари облачились в серебряные доспехи, холодно сверкавшие в солнечных лучах.

Внушительную флотилию в итоге остановили в прибрежных водах, откуда вдалеке виднелись лишь чёрные очертания архипелага.

Это было предельное расстояние, на которое чужому флоту дозволялось приблизиться к Хельхейму. Собственно, если бы старейшина Байрон не «похитил» до этого лича Сави — отчего вина формально лежала на расе драконов, — они бы уже сошлись с Церковью Света врукопашную, в самом буквальном смысле. С точки зрения расы драконов, даже такое расстояние казалось невыносимым.

Там ведь их детёныши!

Настолько драгоценные, что каждый маленький дракон вплоть до совершеннолетия был напрямую привязан ко всей боевой системе расы драконов.

Старейшина Байрон прямо на совете вождей всех рас сделал торжественное заявление: случись что, они непременно пробудят древнего гигантского дракона из Бездны Хаоса. Кто бы ни убил их дракончика, в случае беды раса драконов объявит войну всему народу виновного, безо всяких уступок и переговоров.

Подобный подход расы драконов выглядел предельно властным и не знающим доводов рассудка, но он действительно надёжно защищал безопасность детёнышей: случаи, когда маленькому дракону умышленно вредили чужаки, бывали редкостью.

Теперь же остальные расы опасались их пуще прежнего: всем ведь известно, что Нидхёгг покинул Бездну Хаоса.

Разумеется, его детёныш тоже находился под защитой расы драконов, причём пользовался наивысшим вниманием: раса драконов не могла позволить себе ни потерю детёныша, ни потерю древнего гигантского дракона.

Весь Клык Хельхейма окутывало таинственное темно-фиолетовое сияние — так преломлялся свет в здешних уникальных открытых залежах магической руды.

Более десяти дней морского плавания ни на йоту не умалили величия святого сына.

— Он наверняка применил магию сияния, — согнувшись в пояснице, старейшина Байрон поправлял воротник столь же нарядно одетому святому сыну Илаю и приговаривал: — Старый трюк этих позёров-эльфов, я за версту чую.

Илай молчал, потому что...

Горло ему сдавило самую малость слишком сильно.

Прежде чем серебряный дракон, чья силища совершенно не вязалась с изящной наружностью, едва не придушил святого сына, лич Сави перехватил заботу об одежде, спася шаткий мост между двумя великими силами — расой драконов и Церковью Света.

Едва шею отпустило, Илайдеос тут же торопливо оглянулся, не отрывая взгляда от высочайшего пика острова.

Там располагалось логово Нидхёгга и Эстеля.

Он ужасно переживал за Эля: вплоть до самого отъезда Эль так и не выздоровел.

Когда флот Церкви Света встал на якорь в прибрежных водах, старейшина Байрон нетерпеливо взмахнул запястьем, открывая привычный портал.

Илайдеос всё ещё с надеждой вглядывался вдаль и действительно заметил стремительно летящий силуэт дракона, вот только явился не чёрный древний гигантский дракон, а чувствительный зелёный дракон — их учитель. Услышав весть, он примчался проститься: всё произошло слишком внезапно, они даже не успели попрощаться как следует.

Зелёный дракон, который вечно твердил о своей слабости, но при этом был куда крупнее кораблей Церкви Света, обнял юного святого сына и разрыдался в три ручья.

Он искренне любил каждого малыша в воспитательном отряде и вывалил на Илая целую гору прощальных подарков, едва не погребя юного святого сына под ними с головой.

— Я знаю, что Церковь Света точно ни в чём не оставит тебя нуждаться, но... но... — зелёный дракон всхлипывал, путаясь в словах, и лишь под конец извлёк подарок, который его попросил передать Эстель.

Чашу картофельных чипсов с вяленой говядиной.

Золотистые, соленые и хрустящие чипсы с чуть загнутыми краями в сочетании с ароматной вяленой говядиной глубокой прожарки создавали неповторимый солено-сладкий вкус, от которого невозможно оторваться; в последнее время это стало любимейшим лакомством крошки Эстеля. Разумеется, его жар весьма вероятно возник из-за того, что он переел этой самой вяленой говядины из долины Тавиш, родины расы дварфов: по авторитетным подсчётам гильдии искателей приключений, каждый фунт вяленой говядины из тавишского чёрного быка давал эффект «усиления выносливости» на один час.

Слишком уж ядрёное средство для укрепления тела. Детёнышам расы драконов оно подходило в самый раз, а вот для малышей других рас всё было не так однозначно; по крайней мере, лич Сави предположил, что дело в перемене погоды и избытке целебных сил: магической энергии оказалось чересчур много, и организм малыша не справился с перевариванием.

И вот теперь эта закуска, вошедшая в моду благодаря Элю, покоилась в полуметровой хрустальной чаше для пунша. Полупрозрачный жемчужно-белый оттенок, искусная резьба в виде попугаев, переливающаяся на солнце сине-зелёными опаловыми искрами, — одна лишь эта чаша сама по себе являлась произведением искусства. Однако такую чашу, предназначенную для вина или парадных приёмов, у расы драконов использовали под обычные закуски.

Снедь наполнила чашу с верхом, а по краю красовались любимые наклейки малыша со звёздочками.

Такой подарок мог сделать только Эстель.

Илайдеосу даже почудилось, будто он видит перед собой сияющие золотом глаза и слышит серьёзный наказ: «Ешь в дороге! Чтобы не проголодаться!»

Для Эля в этом мире не существовало ничего важнее хорошей еды.

Под аромат вяленой говядины и безутешные рыдания зелёного дракона святой сын Илай в конце концов шагнул в давно открытый портал.

По ту сторону врат святой сын Лусио приготовил для Илая приём высочайшего разряда.

Это было и его извинением.

Святой сын, безукоризненно воспитанный церковью, отличался прежде всего абсолютной преданностью Богине Света. По этой же причине когда-то он не мог смириться с существованием Илайдеоса, ведь это означало либо то, что он сам лишился милости Богини Света, либо то, что Илайдеос — святотатец и самозванец. Разумеется, он верил — и мог верить — исключительно во второе.

Но теперь всё изменилось: в глазах святого сына Лусио горел фанатичный огонь. Оказалось, милосердная Богиня наконец пробуждается, и ей, конечно же, подобает иметь больше святых дев и святых сыновей для служения.

К своему «коллеге» святой сын Лусио переменил отношение на сто восемьдесят градусов.

Он даже перехватил у своего наставника, Папы, поручение, изначально предназначавшееся святой деве Мадлен, заявив, что лично отправится на Остров Драконов встречать святого сына Илая: как в надежде «разрешить былые недоразумения», так и с целью стать наставником Илая, дабы уберечь того от пагубного пути святой девы Мадлен.

Да, святая дева Мадлен легко располагала к себе окружающих, но в их число точно не входил святой сын Лусио: по его убеждению, женщина, вышедшая замуж и родившая ребёнка, несла на себе первородный грех неверности.

Разумеется, вслух он этого не говорил, держа мысли при себе.

Святой сын Лусио стремился довести до идеала эту встречу, которой суждено было войти в анналы церкви под названием «Священное свидание».

Он притворился, будто впервые видит и впервые узнаёт о существовании Илайдеоса.

Стоило Лусио подать знак взглядом, как двое храмовых рыцарей в серебряных латах благоговейно шагнули вперёд и расстелили перед юным святым сыном белый ковёр с узорами Света, символизирующий священную стезю.

Как только Илайдеос ступил на него, две сотни храмовых рыцарей опустились на одно колено и под звуки приветственного гимна церковного хора слаженно отдали безупречный рыцарский салют. Лязг доспехов прокатился громом, дивно сливаясь с пением хора и рождая величественную, исполненную эпичности картину.

Морские птицы кружили над головами, морской бриз вздымал церемониальные плащи обоих святых сыновей. Святой сын Лусио изо всех сил старался держаться подобающе, но плащик Илайдеоса лежал заметно солиднее, ведь его удерживала подаренная Эстелем особая ветрозащитная цепочка.

По краям покачивались украшения в виде звёзд и луны, заряженные могущественной магией дракона.

Эль попросил занятого готовкой папу сотворить её в перерыве между делами, после чего малыш отступил на пару шагов и с довольным видом оглядел своё творение: «Вот теперь идеальненько».

Магия древнего гигантского дракона по силе и впрямь не шла ни в какое сравнение с обычными магическими безделушками.

Илайдеос отчётливо чувствовал, как на него устремились бесчисленные испытующие взгляды — полные благоговения, любопытства и трудноописуемой сложности. Но не оставалось сомнений: он уже не тот, что прежде.

Он стал... э-э, как там говорил Эль? Илайдеос никак не мог запомнить это выражение; столь смышлёный маленький святой сын впервые столкнулся с невидимой преградой в обучении — только господин дракон мог общаться с Элем на том удивительно певучем языке. Должно быть, это уникальное наречие древних гигантских драконов, думал он.

Хотя Эстель упорно твердил, что он человек.

Но ни один человеческий детёныш не смог бы с лёгкостью поднять на руки дракончика вдвое больше себя самого, в этом Илайдеос был уверен.

Едва отгремела пышная церемония встречи, старейшина Байрон, который привёл с собой лишь горстку сородичей, но одним своим видом подавил весь корабль рыцарей, без обиняков велел гостям убираться.

Пусть даже расстояние было велико, одна мысль о том, что за спиной раскинулся Хельхейм с их драконятами, пробуждала в расе драконов врождённую защиту потомства и переводила их в боевой режим. Это было трудноописуемое раздражение, вот только тревога драконов никогда не пожирала их изнутри, а лишь уничтожала окружающих.

Почуяв недобрую ауру расы драконов, церковники тоже насторожились и с максимальной скоростью увезли обоих святых сыновей подальше от Хельхейма, не сказав даже привычных туманных и велеречивых приветствий.

С точки зрения Церкви Света это выглядело вопиющей грубостью.

Впрочем, раса драконов пренебрегала формальностями далеко не первый день.

В итоге, когда они спохватились и решили соблюсти протокол с маленьким святым сыном, Илайдеос уже оставил учителя-лича разбираться с ними, а сам первым делом ушёл в свою каюту на корабле.

Он не знал, где именно его покои, но логика подсказывала: идти туда, где выше и лучше всего, точно не ошибёшься.

По традиции Церкви Света лучшие покои всегда предназначались тем, кто занимал наивысшее положение, а сейчас на всём судне равных ему и святому сыну Лусио по статусу явно не было. Зная характер Лусио, тот наверняка уступил бы лучшие апартаменты ему как более юному, ведь смирение — одна из семи добродетелей, любимых Богиней.

Эскадра вновь тронулась в путь, нос корабля рассекал волны. Илайдеос толкнул дверь и вошёл в причитающиеся ему апартаменты, всё ещё сжимая в руках громадную чашу для пунша. Аромат еды манил необычайно, но на душе скребли кошки.

Он не понимал, что имел в виду Эстель: простил ли он его? Или этой вяленой говядиной окончательно оборвал дружбу?

Маленький святой сын не питал оптимизма, склоняясь ко второму варианту. От этих мыслей становилось всё тяжелее, перехватывало дыхание, пока до ушей не донёсся знакомый голос, заставивший усомниться в собственном рассудке:

— Что с тобой, Илай?

А затем он воочию увидел Эстеля в точно таком же плаще. Белые растрёпанные кудряшки, слегка раскрасневшиеся щёчки и сияющая улыбка:

— Ты стянул вяленую говядину?

Только тогда Илайдеос осознал: в чаше был вовсе не прощальный подарок от Эля, а их дорожное угощение на двоих.

— Ничего страшного, — Эстель проявил редкое великодушие. — Я тоже не удержался. — И, говоря это, потянул грешную ручонку к вяленой говядине, которая становилась тем вкуснее, чем дольше её жуёшь.

Как ни крути, во всём виновата вяленая говядина!

#

http://bllate.org/book/42233/5406947

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь