Ночь глубока, полночь близка, а метель за окном бесшумна.
Гу Тин стоял в дверях, а Цзян Муюнь — снаружи. Изнутри лился яркий свет, а снаружи клубилась глубокая тьма. Казалось, эта дверь разделяла два разных мира, отрезая прошлую жизнь от нынешней.
Цзян Муюнь остался прежним. Нет, он выглядел даже моложе, чем в его воспоминаниях: утонченные черты лица, мягкий взгляд, осанка благородного мужа, стоящего во главе мира. В нем чувствовалась изысканность сосны и бамбука, утонченность сливы и орхидеи, а проницательность и понимание чужих желаний пропитывали самые его кости. Разве стал бы кто-то противиться тому, чтобы лишний раз взглянуть на такого молодого господина? Разве не захотел бы каждый завести с ним дружбу?
Увы, слова о том, что красота — лишь обманчивая оболочка, а за привлекательным лицом порой скрывается чужое сердце, люди вечно забывают. И он сам не был исключением.
Снег в Цзююане был слишком, невыносимо холоден, и Гу Тин едва ли мог его вынести.
Его тело слегка напряглось, во взгляде сгустилась тьма, сменившись насмешкой. В ней сквозило легкое самобичевание, но куда больше было настороженности и бдительности — самая настоящая оборонительная позиция. Все эти внутренние перемены происходили в его душе, и хотя посторонние ничего не заметили, Хо Янь, стоявший ближе всех, не упустил этого. Он слегка приподнял брови и бросил взгляд на стоявшего напротив Цзян Муюня.
Взгляд Цзян Муюня на мгновение замер. Он тоже был потрясен, совершенно не ожидая встретить Гу Тина здесь и столкнуться с ним в такой момент. Впрочем, он взял себя в руки с поразительной быстротой: на его лице тотчас появились искренняя забота, тревога и облегчение от того, что он наконец-то нашел пропажу.
— Тин-ди… почему ты здесь?
От этого обращения по спине Гу Тина чуть не побежали мурашки, а в голосе прорезалась неприкрытая злость:
— Какое тебе до этого дело?
Протянутая рука Цзян Муюня застыла на полпути. На губах еще теплилась улыбка, а в глазах — мягкость, но в голосе послышалась легкая горечь:
— Это я перешел границы.
Спустя лишь мгновение он опустил руку. Взгляд его стал еще нежнее, а улыбка — теплее, и не осталось ни следа неловкости или смущения. Он выглядел точь-в-точь как заботливый и всепрощающий старший брат:
— Но ты совсем один в чужих краях, я так переживал. Каким бы прекрасным ни был мир цзянху, он не заменит тепла родного дома. Помнишь охотника Те? Он знает, что ты любишь вяленое мясо, которое готовит его жена, и каждый год в это время приносит его нам. А моченые хурмовины в усадьбе как раз собираются открывать — я видел их перед самым отъездом, все до единой крупные и круглые, именно такие, как ты любишь. Лед на пруду в саду замерз толстым-толстым слоем, и никто не смел к нему прикасаться, потому что зимой только ты умел долбить лунки и удить рыбу. А та ветвь сливы… Все они ждут тебя.
В этих словах крылась невероятная живость. Они были пропитаны нежной тоской ушедших дней, словно порыв ледяной бури вдруг встретил живое тепло угольков — от макушки до пят разливалось такое блаженство, что невольно хотелось оказаться там.
Особенно «та ветвь сливы». В описании не было упущено ни одной детали, но почему же сама ветвь не удостоилась никаких эпитетов? Казалось, не требовалось никаких пояснений: стоило произнести эти четыре слова, как собеседник тут же живо представил бы себе ту картину.
Словно это было нечто сокровенное, известное лишь им одним.
Словно всякий раз, когда Гу Тин занимался всем этим, рядом с ним неизменно кто-то стоял — кто-то мягкий, с теплым взглядом, потакавший его капризам, лелеявших его причуды и сопровождавший его дурачества. Кто-то, чья ласковая и неотрывная забота неизменно устремлялась лишь на него.
Та ветвь сливы ждет тебя — на самом деле означало вовсе не сливу. Это значило:
Я под сливовым деревом жду тебя.
Я тоскую по той ветви сливы, но еще больше я тоскую по тебе.
До чего же туманные и изысканные речи. Казалось бы, не сказано ничего, но на поверку — высказано всё.
Гу Тина едва не вывернуло наизнанку.
Этот человек все так же искусен. Прошлый опыт и скрытый подтекст посторонний мог и не расслышать, но Гу Тин понимал его с полуслова. В прошлой жизни Цзян Муюнь именно этим приемом водил его за нос, заставляя верить в их взаимную страсть, в готовность разделить жизнь и смерть, заставляя ради Цзян Муюня жертвовать даже собственной жизнью.
И дело касалось не только его одного. Пользуясь этой туманной, двусмысленной нежностью, Цзян Муюнь околдовал неведомо сколько народу. Одни и те же слова он мог слово в слово повторять кому-то другому. Гу Тин-то думал, что он — особенный, и все остальные, кого обманул Цзян Муюнь, тоже наивно верили в свою исключительность…
Впрочем, само слово «особенный» не было лишено смысла: все эти люди либо обладали властью и деньгами в семье, либо сами были умны, талантливы и мастеровиты. На обычных людей Цзян Муюню и вовсе не хотелось тратить душевных сил.
Используя сотканную из притворной нежности паутину связей, Цзян Муюнь извлекал немалую выгоду. В большинстве случаев ему даже не нужно было говорить прямо — стоило лишь слегка помрачнеть, изобразить тревогу о чем-то, как окружающие тут же бросались решать его проблемы.
При этой мысли Гу Тин внезапно усомнился: разве Цзян Муюнь глуп? В прошлой жизни он дослужился до поста министра чинов, став любимым закрытым учеником самого главного сановника, который возлагал на него надежды и собирался передать ему все дела. Он участвовал в важнейших государственных делах и в конце концов сумел вершить судьбу всей династии. Одной лишь мужской красотой и обманом сюда было не пробиться — чтобы дойти до такого, Цзян Муюнь определенно обладал далеко идущим стратегическим умом. Раз уж он был столь мастером интриг, к чему было непременно прельщать людей собственной внешностью? Неужели этот путь был самым простым, дешевым и сулящим наибольшую выгоду?
Но он провел в глупости целую жизнь, и второй раз на те же грабли не наступит.
— С чего это я люблю вяленое мясо, а не оленину, почему предпочитаю хурму, а не груши и цитрусовые, почему готов долбить лед для рыбалки, а не просить рыбу у поваров… — Гу Тин презрительно усмехнулся. — Другие этого не знают, но неужели ты не в курсе?
Каково приходится угнетаемому побочному сыну в собственном доме? Кто из них способен разделить эту боль?
Гу Тин сделал шаг вперед, в его глазах читалось глубокое отвращение:
— Раз ты так обо мне беспокоишься, почему только и делал, что составлял мне компанию, а не делился со мной своей едой и одеждой?
Почему ты не отдал мне свои деньги?
Красивые слова каждый горазд говорить, а вот заботливые поступки совершает далеко не каждый.
Он и по сей день помнил дни перед самой смертью. Он умирал, и всем было ясно, что спасения нет. С Хо Янем они были едва знакомы, но тот все равно отдал ему все самое лучшее. Никакой любви или ненависти, ни сладких ласковых взглядов, ни утешающих слов. Характер некоторых людей устроен именно так: у них есть собственные принципы и нерушимая вера, за которую они стоят до конца.
— Слышать от тебя такое — просто срам для меня, — еще сильнее погрустнев, произнес Цзян Муюнь. — В конце концов, моя фамилия Цзян, а не Гу. Разве мог я вмешиваться в дела клана Гу?
Стоявший неподалеку Цзи Ци свистнул и с видом любителя зрелищ, не боящегося масштабных скандаров, покосился на Хо Яня:
— Ваша пассия и впрямь лакомый кусочек, завидное сокровище.
Да его же прямо при нем наставили рога, ха-ха-ха!
Цзян Муюнь обладал удивительной чуткостью к делам сердечным: по одному лишь простому слову и мимолетному взгляду он мгновенно уловил текущую расстановку сил. Переведя взгляд с Хо Яня на Гу Тина, он переполнился разочарованием:
— Ты… как ты мог пасть так низко? Даже разочаровавшись в мирской суете, нельзя же так опускаться, нельзя же предаваться самоуничижению! Разве ты не хотел попасть в заста...
Гу Тин тут же оборвал его на полуслове:
— Куда я направляюсь и с кем держу путь — какое тебе до этого дело?
Брови Цзян Муюня сошлись еще круче.
В прошлом между ними не происходило столь серьезных размолвок. Даже если у Гу Тина имелись свои соображения и он не выбрал его, всё равно не стоило бросаться столь ядовитыми словами. Что же, черт побери, произошло?
Но Гу Тин не желал больше препираться с ним. От одного вида этой физиономии его мутило, а уж сегодня выдался особый день — не хватало еще, чтобы тот вывернул наизнанку все его грязное белье. Он тут же развернулся к Хо Яню:
— Господин, только поглядите — он обижает меня!
Хо Янь приподнял брови. Его взгляд скользнул по лицу Гу Тина и точно опустился на руку, цеплявшуюся за его рукав.
Мягкую, белую, совсем хрупкую, похожую на нежный тофу — казалось, сожми сильнее, и она рассыплется.
Помедлив мгновение, он неторопливо осведомился:
— Знакомец?
Гу Тин холодно окинул Цзян Муюня взглядом:
— Так, шапочное знакомство. Достоял ли он до звания знакомого — вопрос спорный.
Хо Янь протянул успокаивающее о-о-у, словно потеряв всякий интерес.
Рука Гу Тина, вцепившаяся в чужой рукав, мгновенно сжалась в щепоть, перейдя к угрозам. Губы его беззвучно зашевелились, передавая смысл без единого звука: Будешь ты с ним разбираться или нет? Если нет, я сейчас же выведу тебя на чистую воду.
Густые брови Хо Яня взмыли вверх: Я выручаю тебя, а ты платишь мне черной неблагодарностью?
От усердного щипка у Гу Тина даже пальцы заныли. В душе он проклял этого человека: как он умудрился так натренировать тело, что мышцы на руке стали тверже камня!
И все же, проиграть в споре было нельзя. Он высоко задрал подбородок, а в его глазах вспыхнул острый блеск: А разве я просил тебя помогать? Раз уж сам сделал выбор, изволь принимать и возможные последствия!
Пока эти двое обменивались грозными взглядами, Цзи Ци не мог ждать вечно и обратился к Цзян Муюню:
— Зачем ты разыскиваешь меня и не жалеешь на это тяжелого золота?
Цзян Муюнь сложил руки в приветственном жесте:
— Если говорить без утайки, у меня беда, и я хочу просить Седьмого господина о помощи. Столь щедрая плата за поиски… видимость в том, что… я только что потерял человека. Он должен быть еще здесь, в этом здании, но никак не могу отыскать его. Быть может, у Седьмого господина найдется способ? Коли Седьмой господин соизволит помочь, за ценой я не постою.
Узкие глаза Цзи Ци слегка сузились:
— Кого потерял?
— Одного юношу по фамилии Мэн, ах...
Речь оборвалась на полуслове, когда Цзян Муюнь издал крик боли и его тело со свистом отлетело в сторону.
Это Гу Тин и Хо Янь закончили свой безмолвный торг, и Хо Янь нанес удар, единым движением отправив того в полет.
Цзян Муюнь с силой врезался в дверь, медленно сполз по ней и, рухнув на землю, долго не мог подняться, а после и вовсе изверг полный рот крови.
Какое зрелище…
Глядя на это, Гу Тин пришел в дичайший восторг. Какая же услада!
Никакая месть в мире не могла сравнить по степени удовлетворения с этим моментом!
Почему же в прошлой жизни ему в голову не пришла такая светлая мысль — как следует избить этого негодяя, чтобы тот брызгался кровью и захлебывался собственными соплями? Какая досадная оплошность!
Цзян Муюнь обладал острым умом, привык оценивать обстановку и умел лавировать среди людей так, чтобы не потерпеть крушение. Разумеется, он обладал даром видеть ситуацию насквозь, и раз уж понял всю опасность происходящего и потерял лицо, впредь он наверняка не посмеет подходить к нему близко.
Промелькнувшую мысль сменило восхищение: Гу Тин принялся истово хлопать в ладоши, а его глаза сияли:
— Ох, господин, до чего же вы хороши! Этот удар только что — просто бесподобен, поистине великолепен!
Похвала была искренней. Разве не заслуженно народ почитал Вана Северной Заставы словно божество? Одно его движение являло собой воплощение мощи и грации — стремительное, сокрушительное, пропитанное яростью ветра и молнии, чистое, безупречное и полное истинной мужской силы и красоты. Как тут не преклоняться?
Хо Янь неторопливо вернул руку в исходное положение:
— Деревенщина.
Цзян Муюнь с трудом поднялся на ноги и, глядя на Гу Тина, не верил своим глазам:
— Ты… как ты мог...
Перед глазами вдруг потемнело — бородатый мужчина заслонил собой Гу Тина.
— Держись от моего человека подальше.
Глаза Хо Яня были черны, как небо перед грозой — опасные и неподвижные.
— Попадёшься мне на глаза еще раз — отделаешься не просто ударом.
Цзян Муюнь ощутил легкое помутнение рассудка.
Гу Тин же был потрясен куда сильнее.
С самого детства и за всю прошлую жизнь у него никогда не было подобного опыта. Раньше, чего бы он ни желал, всего приходилось добиваться самому, пробиваясь и борясь в одиночку. Никто и никогда не верил ему на слово лишь потому, что он обронил короткую фразу. Никто не бросался помогать ему или махать кулаками ради него.
Конечно, этот удар был вырван уступкой и угрозой, но… эти слова Хо Янь произнес вовсе не по его приказу.
Широкая спина Хо Яня заслоняла его от всего мира, почти полностью закрывая свет, но казалось, что она способна отразить любую угрозу.
Но…
Почему ты поверил мне?
http://bllate.org/book/41479/5290103
Сказали спасибо 0 читателей