Музыкальный конкурс
Пан — сын Гермеса, его тело было подобно чудовищу: нижняя часть покрыта шерстью и оканчивалась козлиными копытами, но зато у него были необычайно сияющие глаза, исполненные живого деревенского задора и простодушия, словно та пасторальная музыка, в которой он так преуспел.
Его пальцы унаследовали гибкость отца, что позволяло ему с легкостью управляться с отверстиями флейты. Сосредоточившись, он исполнил сиринкс — мелодию, которую считал совершеннейшей, и сами небеса, казалось, сочувственно отозвались на настроение этой песни.
Под звуки горестных рыданий завяла трава, ветер утратил свою живость, а люди помимо воли сталитирать уголки глаз, вытирая пролитые слёзы. Преданный почитатель Пана, царь, уже заливался горючими слезами, то и дело утирая нос и покрасневшие глаза.
Когда выступление завершилось, горный бог воздал хвалу его музыке, сочтя её воплощением скорбной тоски.
Претендент уже завершил свою игру, и хотя Аполлон считал подобные состязания не более чем дешевым хвастовством — ведь он был богом музыки, и никто не мог остаться равнодушным к его искусству, — из уважения к сопернику он положил руку на ту самую золотую лиру.
Он страстно любил арфу, и семиструнная лира затрепетала под его пальцами. Бог музыки явил во всем великолепии всю прелесть мелодии, заставив звучать каждую из этих семи струн.
Распустились цветы, затрепетали стебли травы, и откуда-то издалека вновь повеял ветер. Людям больше не нужно было утирать слёзы — они сами собой улыбались, с радостью принимая красоту, которую несла в себе музыка.
Какое-то безымянное благословение словно омыло сердца всех присутствовавших. Акриат, также внимавший игре Аполлона, смотрел на сосредоточенного бога с редкой улыбкой.
Он слышал в музыке Аполлона трепетное чувство — прекрасное и счастливое пожелание. Он знал, что Аполлон никогда не рассматривал музыку как поле для побед и поражений, точно так же, как любил он отнюдь не какую-то одну мелодию, которую чаще всего перебирал на струнах. Гнев Аполлона вызывало высокомерие Пана, его неприятное самодовольствие.
Играть с таким настроем — вот что заставляло бога музыки Аполлона чувствовать в этом осквернение самого искусства.
Терпеть подобное было нельзя, а потому он принял вызов. Не удостоив противника взглядом — истинное презрение Верховного бога, — он сокрушил скорбь Пана мелодией, сотканной из чистейшей земной красоты.
Акриат, или же Локсий, бог сотворения, направил крупицы своего созидательного божественного могущества на то, чтобы воплотить ту же красоту в улыбке, что рассыпалась цветами по земле. Бутоны распустились у ног каждого из присутствующих, покачиваясь в такт дуновениям ветра.
Взгляд Аполлона дрогнул, и он перевел глаза на Акриата, затерявшегося в толпе. Только что происходившие изменения божественной силы напомнили ему о двойственной природе божественной мощи — ее светлой и темной сторонах. Опустив взгляд, он решил, что сейчас не время для подобных разбирательств.
Когда играл Пан, людям казалось, что они ощущают всю глубину скорби, таящуюся на самом дне их сердец. Но под звуки лиры Аполлона они словно видели, как вся радость, запертая внутри, превращается в музыкальные ноты и устремляется в поднебесье.
Едва смолкли последние звуки мелодии, как горный бог тут же объявил Аполлона победителем, и никто в толпе даже не подумал возразить.
Прежний самоуверенный Пан совершенно не мог смириться с поражением. Разъяренный, он возмущенно запротестовал:
— Моя мелодия была лучшей! Вы что, все оглохли?
Царь тоже то и дело кивал, искренне полагая, что Аполлону далеко до Пана.
Столкнувшись с таким дерзким и наглым смертным, Аполлон холодно произнес:
— Если тебе по душе печаль, что ж, отныне ты больше никогда не увидишь радости.
Царь на глазах у изумленной толпы начал увядать: всё вокруг показалось ему невыносимо мучительным, и он больше не чувствовал, как крошечные духи радости улыбаются ему.
Увидев, как проклинают его верного последователя, Пан яростно бросился на Аполлона и, стиснув зубы, потребовал ответа:
— Ты поступаешь неправильно! Царь ни в чем не виноват, он просто не признает твою музыку!
Аполлон бросил на него мимолетный взгляд:
— Пан, когда ты заводишь мелодию, сеющую скорбь в человеческих сердцах, ты должен нести ответственность за тех, кто внимает тебе. Музыка не ограничивается одними лишь мотивами и тем более не сводится к инструментам. То, что способно коснуться человеческой души — это прекрасные звуки, созвучные истинному состоянию людских сердец.
Пан, посмотри на этих людей перед тобой! Во время твоего выступления они плакали, они испытывали боль, а ведь они вовсе не должны страдать! — Аполлон поднялся на ноги. Его высокая фигура ничуть не уступала ростом Пану; казалось, он сам был воплощением солнца, и солнечные лучи ложились ему на плечи, словно боевые доспехи, сотканные из славы. — Лить слёзы тогда, когда для печали нет причин — это значит причинять вред. Моя же мелодия помогла им выбрать радость и отказаться от скорби. Радость наполняет людей надеждой, и с этой надеждой в сердце они будут встречать каждый новый день. Пан, — сурово заключил Аполлон, — вот в чем причина твоего поражения. Твоя музыка не стоит ломаного гроша, кроме тоски в ней ничего нет!
— Нет!.. — взревел Пан, не в силах вынести этого позора. Но под неприязненными взглядами толпы он внезапно сник и проявил малодушие. В панике он бросился бечь с этой лужайки, и, пожалуй, до конца своих дней больше не ступит на землю, принесшую ему столь горькое поражение.
Аполлон не удостоил неудачника даже взгляда и направился прямо к толпе, чьи почитающие его ряды почтительно расступились.
Люди гадали, какую же девушку из толпы приметил Бог Солнца. Возвращение победителя, увенчанного лавровым венком из рук прекрасной девы, было бы идеальным завершением дня, но никто не ожидал, что Аполлон подойдет к мужчине, закутанному в тяжелый плащ.
Завидев Акриата, Аполлон почувствовал, как в глубине его глаз вспыхнуло доселе неведомое чувство.
— Ты... вышел наверх?
— Почему бы тебе не быть чуть проще? — хоть Акриат уже повернулся спиной, собираясь уходить, но, услышав шаги приближающегося Аполлона, остановился и с улыбкой произнес: — Разве беседовать со мной так уж тяжело?
Аполлон с облегчением выдохнул. Такой Акриат разительно отличался от того, что томился в Бездне — тогда от него веяло отчуждением, к нему не хотелось приближаться, теперь же от него исходило удивительно освежающее чувство.
Тяжесть в сердце рассеялась, а в разговорах больше не было прежнего недопомонимания. Протянув руку, Аполлон приглашающе произнес:
— Благодарю за твои цветы. — Он указал на покачивающиеся у самой земли крошечные цветы: их белые бутоны, размером с искры звезд, были крошечными до невозможности, но собранные в пышные пучки, они казались невероятно милыми и чистыми.
Акриат заметил:
— Я-то думал, ты предпочтешь, чтобы эти цветы сорвала какая-нибудь прекрасная дева и увенчала ими твою голову.
Аполлон лишился дар речи. В обычных обстоятельствах он бы наверняка так и поступил, но, мгновенно взяв себя в руки, он с изящной улыбкой ответил:
— Полагаю, им лучше расти там, где они пустили корни.
— Верно, — согласился Акриат. — Стоит сорвать их, и они увянут без божественной силы. А пока они здесь, каждый год они будут распускаться в честь твоей победы.
С легкой улыбкой Акриат сощурил прекрасные черно-синие глаза:
— Надеюсь, мой подарок тебе по душе.
Аполлон приоткрыл рот:
— ...Да, непременно.
О боги, он едва не лишился рассудка от одного лишь этого мимолетного взгляда!
Акриат довольно кивнул:
— Вот и отлично. Мне пора возвращаться, и я надеюсь, что при следующей нашей встрече ты станешь чуточку ближе.
Проводив взглядом растворившегося в воздухе Акриата, Аполлон приложил руку к груди и тяжело вздохнул. Сердце внутри билось совершенно непокорно: он оказался куда сильнее подвержен влиянию Акриата, чем предполагал, но это ощущение почему-то оказалось на удивление приятным.
Акриат шел по земле, но перед самым входом в Подземное Царство дорогу ему преградила Афродита. И надо же было богине любви оказаться в таком месте, так близко к вратам Царства мертвых!
Ее золотистые кудри спадали на грудь, и при каждом вздохе ее пышной груди несколько непослушных золотых прядей игриво соскальзывали в глубокую ложбинку между холмами, так и маня укусить их губами и вернуть на место. Стоило признать, что богиня Афродита обладала чарами, способными свести с ума любого мужского божества.
И всё же, по мнению Акриата, в ее образе было чересчур много зрелой, откровенной чувственности, что приходилось не совсем по вкусу.
Конечно, он испытывал симпатию к Аполлону, но вовсе не собирался хранить ему верность до гроба.
Если говорить точнее, то по определенным причинам в данный момент его интересовал, волновал и привлекал исключительно один лишь Аполлон, в то время как остальные божества казались ему не более чем пищей. Впрочем, если кто-то сам идет тебе в руки — съесть или не съесть? Вот где истинная проверка для человеческого... то есть божественного сердца.
Хотя Акриат был уверен, что в подобной ситуации Аполлон непременно бы сначала отведал лакомства, а уж потом стал разбираться. Разумеется, самому Аполлону нужна была настоящая любовь, способная затронуть струны его души, точно так же, как сейчас он связал себя с Кассандрой.
При одной этой мысли Акриат яростно ударил себя кулаком в грудь — до чего же тоскливо стало на душе!
— Привет, дорогой красавчик! Не хочешь ли сбросить этот мешающий плащ и явить свое истинное лицо мне, богине красоты Афродите? — Богиня стрельнула глазками, и на ее прелестном лице заиграло самое соблазнительное выражение.
Акриат молча отступил на два шага назад. Дилемма оставалась прежней: съесть или не съесть?
— Всё в порядке, Афина? — с легким беспокойством дернула подругу за рукав Артемида. Впервые в жизни она решилась на такой шаг — сама пришла сюда из-за любовных неурядиц Аполлона, и пусть они были всего лишь братом и сестрой, для нее это было внове!
Афина похлопала Артемиду по голове и невозмутимо ответила:
— Всё в порядке. Насколько мне известно, с этим парнем шутки плохи.
Еще бы, разве с тем, кто смог увести Бога Солнца прямо в Подземное Царство, шутки хороши! — мысленно закатила глаза Артемида и тут же не удержалась от реплики: — Братец ведет себя донельзя странно, я просто хотела навестить его. Но с какой стати туда спустилась Афродита?
Афина, сохраняя всё большее спокойствие по мере того, как Афродита демонстрировала свою красоту, холодно проанализировала ситуацию:
— Только тот, кто способен не поддаться чарам Афродиты, достоин того, чтобы с ним вообще вели переговоры.
— Да кто не знает, что все боги-мужчины только и делают, что заглядываются на чужих жен, одной ногой стоя в сторонке! — поморщилась Артемида. — И всё равно мне кажется, что затея сомнительная.
Афина странно посмотрела на нее:
— Разве ты не хотела выдать брата замуж?
Артемида чуть не взвыла от желания схватить подругу за руки и заорать. Сдержавшись из последних сил, она прошипела:
— Это ты хочешь выдать Аполлона замуж!
Афина уверенно кивнула:
— Именно так, я хочу выдать Аполлона замуж.
Артемида обессиленно вздохнула:
— ...Хватит уже дурачиться, а?
Афина продолжала кивать:
— Дурачусь я только с тобой, а вот в отношении твоего братца у меня самые серьезные намерения.
Артемида моргнула:
— Тогда к чему всё это?
Афина подняла палец и покачала им:
— Подумай сама: с чего бы Аполлону вести себя столь странно? Когда он влюбляется по-настоящему, он, конечно, вечно творит безумства, но в этот раз всё совсем иначе, верно?
Артемида кивнула.
Тогда Афина продолжила:
— Если бы дело было в обычных замашки богов-мужчин, ты бы слишком сильно недооценивала моральный облик олимпийцев. Я считаю, что эта странность кроется в его связи с другим божеством-мужчиной. — Произнеся это, она слегка усмехнулась.
http://bllate.org/book/41382/5275355
Сказали спасибо 0 читателей