Готовый перевод HP: Sending the Dark Lord to Azkaban, I Await My End / Сдать Тёмного Лорда в Азкабан: В ожидании расплаты: Глава 19. Поздний урок алхимии

С наступлением ночи в коридоре остались лишь дрожащие отсветы факелов на каменных стенах да редкие лунные блики, падающие из эркерных окон.

Ричард сидел в кресле в гостиной; рядом пылал камин, а под рукой стояла ещё тёплая чашка чая. Пить он не стал — лишь изредка касался пальцами стенок, впитывая остатки тепла, чтобы хоть немного согреть озябшие руки.

Он переоделся: поверх светло-серой рубашки натянул тонкий тёмный свитер, наспех сотворённый заклинанием трансфигурации, а волосы оставил распущенными — так они хоть немного грели плечи, придавая его облику непривычную домашность.

Сгустившиеся сумерки принесли зябкость. Ричард вообще плохо переносил холод, и зимы всегда давались ему нелегко — не столько из-за стужи за окном, сколько из-за того, что тело Волан-де-Морта было ледяным, точно погреб.

Здесь, в Хогвартсе, дышалось куда свободнее, вот только тёплой одежды не хватало, а согревающее заклинание не могло по-настоящему прогнать озноб. Видимо, через несколько дней, когда всё немного уляжется, придётся всё-таки наведаться в Косой переулок.

Ричард ждал Люциуса долго — бесконечно долго. Минута тянулась за минутой, и лишь когда стрелка часов добралась до девяти, в дверь наконец постучали.

А он уж решил было, что мальчишка не явится. Услышав размеренный стук, Ричард едва заметно усмехнулся: хитрый чертёнок всё-таки пришёл — поздно, но не слишком. С таким расчётом, чтобы закончить с алхимией аккурат перед отбоем и не дать повода придраться и задержать его ещё дольше. Впрочем, винить тут можно было только себя: он ведь и сам не назначил Люциусу точного часа.

Да и ладно. Он ведь оставил его после уроков вовсе не затем, чтобы помучить, — просто хотел научить. Положение у мальчишки сейчас опасное, смертельно опасное, и ему необходимо уметь постоять за себя. Так, во всяком случае, рассуждал сам Ричард.

По правде говоря, он принимал это как должное, ничуть не задумываясь, нужна ли Люциусу его помощь. А что, если тот скорее умрёт, чем примет спасение из рук врага? Впрочем, винить Ричарда было трудно: он уже слишком давно не брал в расчёт ничьих чувств, кроме чувств Волан-де-Морта. С его точки зрения, то, что он при нынешнем упадке сил вообще ещё печётся о мальчишке, было уже великой милостью — данью былой привязанности к Абраксасу.

Ричард поднялся и распахнул дверь. На пороге стоял Люциус Малфой.

Школьную мантию он уже сменил на тёмную повседневную одежду. Его платиновые волосы отливали мягким блеском даже в тусклом свете коридора; лицо было напряжено, подбородок чуть поджат, а светло-серые глаза упрямо смотрели прямо перед собой, избегая взгляда Ричарда.

— Профессор Найт, — произнёс Люциус ровным, нарочито холодным голосом, хотя в его возрасте даже эта неприступность выглядела по-детски мило.

— Проходи, — Ричард отступил в сторону, освобождая проход. Ему едва удавалось сдерживать смех: если мальчишка не пытался намеренно казаться таким безобидным и милым, стоило бы его предостеречь. Когда ты слаб, любой твой бунт выглядит как каприз — а уж с таким-то видом и подавно смахивает на какое-то заигрывание.

Люциус вошёл внутрь — шаг ровный, спина прямая — и быстрым взглядом обвёл гостиную: камин, письменный стол, стеллаж для зелий, ещё не убранную постель. Обстановка была спартанской: Ричард ведь только-только переехал.

На кровати взгляд Люциуса задержался меньше чем на полсекунды и тут же скользнул дальше. Он не был уверен, не показалось ли ему, но на изголовье виднелись жуткие царапины, какие вряд ли могли оставить люди. Расспрашивать об этом Ричарда он, разумеется, не собирался; как ни в чём не бывало он повернулся и замер посреди комнаты, не присаживаясь.

Ричард и не стал его усаживать. Он прикрыл дверь, вернулся в своё кресло и коротким движением подбородка указал на алхимический стол.

— Всё необходимое там, — негромко сказал он, чуть улыбнувшись. — Профессор Слизнорт заверил, что ингредиентов вдосталь, так что я немного позаимствовал. Удачи, юный мистер Малфой.

Улыбка эта показалась Люциусу странной и до жути неприятной. В эту минуту Ричард казался совсем не таким, как днём, — словно чудовище, готовое обглодать его до костей. Или это только мерещится? Но дурной умысел чувствовался кожей. Не проронив ни слова, Люциус развернулся и пошёл к алхимическому столу.

Следующие полчаса в комнате стояли лишь тихое гудение нагревающегося котла да сухой стук ножа о доску. Ричард сидел в кресле — не подходил, не заговаривал, только наблюдал.

Движения Люциуса были выверены до мелочей — куда чётче, чем утром. Нарезка, растирание, взвешивание: каждый шаг словно сошёл со страниц учебника. Руки больше не дрожали, а нажим на сонные бобы был рассчитан идеально — сок выступал чисто, без единой крошки.

Он будто доказывал что-то самому себе — отчаянно не желая выдать перед врагом ни тени слабости. По сравнению с утром юноша держался безупречно: и в искусстве алхимии, и в умении обуздывать собственные чувства. Видно, основательно настраивался перед тем, как прийти — интересно, сколько времени на это ушло? Старался на славу, маленький Люциус. Вот только этого всё равно мало.

Ричард дважды легонько постучал пальцами по подлокотнику, проследил за его движениями, за тем, как светло-серые глаза впились в поверхность варева в котле, и отвёл взгляд.

Когда зелье дошло до середины варки, Люциус принялся за порошок из корня нарцисса. Руки его не дрожали, но скорость была чуть выше обычной: он явно спешил поскорее закончить и вырваться из этой комнаты.

Всё это время в комнате не прозвучало ни слова, и Люциус уже решил, что так оно пойдёт и дальше, но тут Ричард заговорил. Он обязан был заговорить — ведь позвал мальчишку именно затем, чтобы его вышколить. Из Люциуса выйдет отличный точильный камень, разве что слишком острый, так что оставалось надеяться на его сообразительность.

— Ты ненавидишь меня? — негромко спросил Ричард, но в тишине гостиной его голос прозвучал пугающе отчётливо.

Рука Люциуса замерла. Лезвие так и повисло над корнем нарцисса; он не обернулся, но весь мгновенно напрягся, точно спугнутый зверёк. Пожалуй, он даже хотел ответить — Ричард почти слышал, как это «да» рвётся у него с языка, — но в последний миг сдержался. Что ж, старался ты, маленький Люциус, изо всех сил, да всё равно недотянул.

На несколько секунд в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим бульканьем и лопаньем пузырьков в котле.

— Можешь не отвечать, — сказал Ричард. Его глаза сощурились в усмешке, делая его похожим на красивого лиса с дивным взглядом и роскошным пушистым хвостом: вот он мягко обвивает тебя этим хвостом, подбирается всё ближе… а потом рвёт зубами плоть и кости и проглатывает целиком. — Ты меня ненавидишь. Я же вижу. Все нормальные люди в Хогвартсе, у которых есть хоть капля ума, это видят — были бы глаза да способность соображать.

С этими словами Ричард небрежно постучал пальцем по виску; в его голосе по-прежнему звенела улыбка.

Но эта насмешливая интонация била прямо по оголённым нервам Люциуса. Тот по-прежнему молчал; лишь очень медленно опустил нож на стол, словно силясь что-то в себе удержать.

— Тебе не стоит так открыто показывать свою ненависть, — заметил Ричард. Он и впрямь собирался учить этого мальчишку — и начать решил с того, как следует с ним себя вести. Старших нужно уважать, как-никак он друг его отца.

Люциус наконец шелохнулся. Он обернулся и в упор посмотрел на Ричарда своими светло-серыми глазами.

— Чего вы добиваетесь? — Голос его стал тише прежнего. Видит Мерлин, он изо всех сил держал себя в руках, но Ричард сам нарывался.

— Твой отец, — Ричард снова постучал пальцем по подлокотнику, — держался превосходно. Он делал всё, чтобы казаться непричастным к Волан-де-Морту. Пусть лишь на словах и на людях — но играл безупречно.

— Мой отец и не имел к нему никакого отношения, — отрезал Люциус каменным голосом. На словах он всё отрицал, но весь его вид говорил об обратном.

Но мальчишка, очевидно, этого не понимал: ему казалось, будто достаточно просто всё отрицать. Вот только в жизни тело всегда выдаёт человека. От гнева и ярости люди дрожат, от горя и боли — содрогаются, от радости и волнения в глазах вспыхивает особый свет; ну а ненависть тоже прячется во взгляде, только это уже не свет, а огонь.

Ричард смотрел на него. В свете свечей его чёрные глаза казались бездонными — в них не отражалось ничего, и сам он не дрожал, пусть наедине с собой порой не мог унять дрожь.

Скулы Люциуса сжались ещё сильнее, едва заметно подрагивая, а в глубине его глаз полыхало пламя.

— Неужели? — голос Ричарда прозвучал мягко, словно он уговаривал упрямого ребёнка сознаться в проступке. — А по тебе и не скажешь. Ты ведь меня ненавидишь.

Ричард выдержал паузу и продолжил без малейшего колебания:

— Дорогой мой, если клан Малфоев и впрямь ничем не связан с Волан-де-Мортом, отчего же ты так разволновался? Ты весь дрожишь — сам-то замечаешь? Всё твоё существо кричит: «Я ненавижу тебя, ненавижу до того, что готов переломать тебе кости и сожрать заживо». Но если клан Малфоев тут ни при чём, с чего бы тебе так люто ненавидеть предателя, который предал Волан-де-Морта?

Дыхание Люциуса сбилось, стало медленным и тяжёлым — он собирал всю свою выдержку, чтобы удержать рвущуюся наружу бурю.

— Я знаю, что многие здесь меня ненавидят, — продолжал Ричард, отводя взгляд от лица юноши и уставившись на пляшущее в камине пламя. — Гриффиндорцы ненавидят из-за своего врождённого чувства справедливости. В Гриффиндоре справедливость — это закон, и пусть она не вписана в школьный устав, она безраздельно ими правит. Я стоял по ту сторону баррикад, и их ненависть вполне естественна. Слизеринцы же ненавидят меня потому, что пострадали по моей вине: их отцы и матери теперь либо в Азкабане, либо в бегах. У них куда больше причин меня ненавидеть, ведь гриффиндорская злоба по большей части абстрактна, а у Слизерина она — живая и осязаемая.

Он помолчал немного и снова перевёл взгляд на Люциуса.

— А ты, Люциус? — В его голосе не было ни капли угрозы, скорее какая-то странная мягкость. — Ты так откровенно меня ненавидишь, что я не сомневаюсь: твоя ненависть самая настоящая. К кому же ты себя причисляешь?

Молчание.

— Считаешь, что твой отец при смерти по моей вине? Но ведь он слёг из-за драконьей оспы, дорогой мой, — проговорил Ричард, шагнув ближе; его голос давил тяжёлым грузом.

Люциус стоял неподвижно, опустив руки вдоль тела, и лишь пальцы его чуть сжались. Лицо побледнело сильнее обычного, а в светло-серых глазах кипело слишком многое: гнев, унижение, страх — и беспомощная растерянность человека, которого видят насквозь.

Он не хотел отвечать на этот вопрос. Не мог. Потому что любой ответ стал бы ошибкой. Скажи он:

«Я ненавижу тебя за предательство Тёмного лорда» — и тем самым признает связь клана Малфоев с Волан-де-Мортом. Скажи:

«Нет» — и у него не останется причин ненавидеть Ричарда, а значит, весь этот спектакль лишится смысла.

Он промолчал. Но само его молчание уже было ответом.

(Конец главы)

http://bllate.org/book/41358/5322144