Готовый перевод Rebirth of the Emperor's Heart / Возрождение в сердце повелителя: Глава 6

……Твоя рана стала лучше, Инь Сы? — беседуя о том о ссём, Канси наконец-то естественным образом перевёл разговор на ту цель, ради которой и пришёл сегодня, и, устремив взгляд на низко опустившего голову Инь Сы, задал вопрос, однако в ответ ждал какое-то время, но так ничего и не дождался, отчего слегка удивился: — Инь Сы?

……

Ответом Канси по-прежнему была лишь тишина. Какой-то переодетый малышом мальчик сидел на стуле не шелохнувшись, заставляя всех слуг бояться даже вздохнуть полной грудью. Что же в конце концов творилось с этим Восьмым принцем? Он посмел проигнорировать вопрос самого императора — это назвать юношеским невежеством или глупостью?

Лян Цзюгун посмотрел на ничего не выражающее лицо императора, затем перевёл взгляд на молчащего Восьмого принца и торопливо шагнул вперёд, желая воочию во всём разобраться и позвать мальчика, но Канси остановил его. Поднявшись со своего места, Канси на глазах у всех, кто тревожился и страшился в душе, направился к Инь Сы: шаг за шагом… и очень быстро приблизился.

— Инь Сы!

Канси окликнул его снова. В этом тихом и глухом голосе слышалось легкое раздражение, впрочем, только сам Канси знал, что сейчас в нём куда больше недоумения: он не считал, что такой умный человек, как Инь Сы, мог додуматься до глупости и посметь открыто пойти против его воли.

Наконец маленькая головка, что уже почти уткнулась в грудь, шевельнулась и очень медленно приподнялась. Когда это личико целиком вынырнуло из тени, каждый смог разглядеть на нём затуманенную сонной пеленой растерянность. Слуги были готовы тут же поднять рукава и утереть холодный пот со лбов: этот Восьмой принц надо же, позволил себе преспокойно и смело задремать в присутствии императора! Смелости у него и впрямь было через край, теперь-то император наверняка станет презирать его ещё сильнее.

Не ведая о мыслях слуг, Инь Сы в этот момент просто потёр глаза. Стоило ему встретиться взглядом с тем лицом, как его голос, из-за сонливости обретший густой носовой оттенок, прозвучал мягко и нежно — с некоторой заминкой и растерянностью:

— Император… отец?

Что ж, стоит признать: смелость Инь Сы, чьи мысли уже вознеслись до того, что он записал себя в обитатели Подземного мира, давно нельзя было измерять обычными мерками. Она определённо превосходила рамки человеческой нормы. Выражаясь более задевающим словом, это называлось безнаказанностью: подумать только — за его спиной в качестве группы поддержки целая куча призраков из Подземного мира, чего ему ещё бояться какого-то смертного?! Если говорить совсем прямо: для него самого грани между жизнью и смертью уже фактически стёрлись, а потому он не страшился оскорбить и такое земное божество, как Канси.

И вот, пока слуги, обливаясь холодным потом, ждали вспышки императорского гнева, они вдруг увидели, как бесстрастное лицо Канси внезапно смягчилось. Более того, он протянул руку и ущипнул Восьмого принца за раскрасневшуюся от сна щеку, заставив слуг буквально попадать челюстями на пол. Неужели император и правда стал по-особенному относиться к Восьмому принцу?

— Инь Сы сильно хочет спать? Ночью плохо спал? Рана всё ещё болит? — задавая эти вопросы, Канси вспомнил, как Инь Сы лежал тогда — даже во сне он сжимался в комочек, казалось, не находя покоя. В этот момент сердце Канси необъяснимо смягчилось.

Хотя этот щипок Канси был неприятен, он заставил Инь Сы окончательно проснуться. Мысленно закрыв лицо руками и горько оплакивая собственную утраченную бдительность, он торопливо поднялся со стула, собираясь принести повинную, но едва он встал, как Канси снова усадил его обратно:

— Хватит тут зря суетиться, неужели ты, дитя, забыл про рану на ноге? Неудивительно, что лекари вечно твердят, будто она заживает так медленно! А вы, слуги, раз Восьмой принц не помнит, тоже позабывали? Или среди бела дня пренебрегали Инь Сы? Какая же у вас наглость, собачьи головы! Эй, заберите-ка этих слуг и всыпьте каждому по пятьдесят палок, чтобы хорошенько запомнили урок и знали, кто здесь хозяин!

— Император, пощадите, умоляем, император! Рабы поняли свою ошибку, рабы больше никогда не смеют, пощадите жизнь, император… — прислуживавшие Восьмому принцу слуги в панике повалились на колени, вымаливая пощаду. Разве в такой жестокий зимний мороз пятьдесят палок не лишили бы их жизни?

Канси даже глазом не моргнул на эти мольбы о пощаде и велел немедленно утащить их прочь. Пришедшие вместе с Канси стражники тоже проявили сообразительность и заткнули рты провинившимся слугам, чтобы те не нарушали императорский покой. Стоит отметить, что в последнее время из-за болезни Вдовствующей императрицы настроение у императора было хуже некуда, и вот выдалась редкая возможность выпустить накопившуюся злость, так что они, разумеется, с радостью взялись за дело.

Что же до Инь Сы, то он холодно и отстраненно наблюдал за тем, как слуг уволакивают прочь. Для него не было никакой особой разницы, приходят слуги или уходят: раз Канси хочется повозиться — пусть возится на здоровье. Всё равно они не были его людьми, с какой стати ему о них переживать?

Что касается Канси, то на самом деле он всегда знал об изнанке такого отношения к Инь Сы. Он прекрасно понимал, что дворцовые слуги во всём полагаются на его собственные предпочтения: то, что ему нравится, они обслуживают изо всех сил, не смея проявлять ни малейшей небрежности, а к тому, что вызывает немилость, и слуги относятся с холодным пренебрежением. Инь Сы, очевидно, угодил как раз в число тех, кого он не жаловал. Так было и раньше, но прежде Канси не видел в этом ничего особенного. Только сегодня, глядя на то, как Инь Сы устал и клонится ко сну в такой ранний час, а на его лице читается затаённая хрупкость, он неожиданно вспылил. Разве мог он, Канси, позволить слугам так пренебрегать его собственным сыном?!

Если бы Инь Сы знал, что творится в мыслях Канси, он, пожалуй, не удержался бы от усмешки. Какая еще усталость и клонящий ко сну вид? Это была всего лишь леность, глубоко укоренившаяся за сотню лет привычки. И какая затаённая хрупкость на лице? Всего лишь обычная от сонливости растерянность.

— Инь Сы, раз устал, иди вздремни немного. Не бойся, впредь эти слуги не посмеют относиться к тебе пренебрежительно и обижать тебя.

Инь Сы молча глядел на то, как Канси внезапно снова переключился в режим любящего отца. Неужели этот человек что-то не так понял? Впрочем, какая разница? Разве можно упускать возможность не сталкиваться с отцом в режиме заботливого родителя? И потому Инь Сы захлопал подёрнутыми влажной пеленой глазами и бесстыдно пустил в ход детскую невинность, заговорив нарочито звонким голоском:

— Сын благодарит императора-отца за заботу. Императору-отцу тоже следует хорошенько отдохнуть и поберечь драгоценное здоровье.

— Хорошо-хорошо, ха-ха. — Самим небесам ведомо почему, но от этих слов Инь Сы о бережении драгоценного здоровья на душе у Канси стало удивительно легко. Вспоминая, как в прошлой жизни между ним и Инь Сы оборвались отцовско-сынёвские узы, вспоминая самый конец Инь Сы, Канси поймал себя на том, что его взгляд невольно смягчился. Даже сам Канси не замечал, что, хотя он и уверял себя, будто слова Мэн По не оказали на него никакого влияния, на самом деле они исподволь меняли его чувства к Инь Сы.

Быть может, до того, как Мэн По заговорила, он и впрямь ни о чём не сожалел и не испытывал терзаний: в конце концов, для всех своих сыновей Канси был лишь успешным правителем и никудышным отцом. И если уж говорить о настоящих сожалениях, то они не касались бы одного лишь Инь Сы. Так что, как и утверждал Канси, в прошлой жизни он ни о чём не жалел и ни к чему не возвращался с тоской. Вот только Мэн По высказалась иначе: она единственная распекала Канси как раз из-за Инь Сы, кляня за то, что тот поступил с ним несправедливо и заставил мальчика через столько пройти. Подобный гнев, обращенный прямо к самой душе, отличался от прочего — он потрясал куда глубже.

Строго говоря, слова Мэн По прозвучали больше с точки зрения защиты Инь Сы — свои ведь всегда заступаются за своих, верно? Да и по сути Мэн По просто хотела выпустить пар за Инь Сы: в конце концов, она натура страстная и не выносит, когда обижают кого-то из близких. Но беда была в том, что этот гневный рокот прозвучал ещё до перерождения Канси, словно вплавившись в его душу и сопровождая его на пути заново обретённой жизни. Именно поэтому то самое инородное зерно в глубине души Канси и проросло — пусть колебания были невелики, но они существовали на самом деле.

Если назвать Канси бессердечным, то с этим утверждением согласился бы даже он сам. Разве можно было безжалостно и с холодным расчётом вести сыновей навстречу этой битве за престостолонаследие, не обладай он каменным сердцем? Поэтому бессердечный Канси давно позабыл многое из того, что говорила Мэн По, ведь в глубине души он упорно цеплялся за то, что её слова его не задели. Однако одну фразу он не мог позабыть ни за что: неужели ты не знаешь, что с самого начала он хотел лишь одного — чтобы ты, его император-отец, посмотрел на него открытым взглядом?!

С самого начала он хотел лишь того, чтобы на него взглянули… Глядя на выражение искренней заботы на маленьком личике Инь Сы, обращённом к нему, Канси не удержался и снова взял его на руки:

— Погода такая холодная, как же Инь Сы заснул прямо здесь? А если бы простудился? Если хочешь спать, скажи императору-отцу, разве император-отц отказал бы?

В этих мягких словах крылась нежность, которую сам Канси даже не осознавал. Глядя на раскрасневшееся детское личико Инь Сы, он думал про себя: пожалуй, в этой жизни можно позволить судьбе некоторых людей сложиться иначе. Всё, чего он добивался — это достойный преемник, и при этом условии баловать время от времени сына, который стремится проявить к нему привязанность, было вовсе не так уж плохо, разве нет?

В итоге Инь Сы, совершенно не подозревавший о том, как Мэн По устроила разнос Канси, был до смерти смущён подобным отцовским вниманием. Его личико покраснело от сдерживаемого смущения, а маленькие ручки вцепились в одежды на плечах Канси. Его круглые глаза, подёрнутые влажной дымкой, сияли невероятной живостью, отчего его и без того утончённое, похожее на фарфоровую куклу лицо казалось ещё более выразительным. Это лишь укрепило Канси в мысли, что время от времени проявлять нежность к Инь Сы — поистине прекрасное решение!

А забытый Канси в стороне Инь Тан во все глаза пялился на то, как Канси уносит Инь Сы во внутренние покои, а его лицо от злости раздулось, словно у жабы. Обида на то, что император-отец пришёл и отобрал у него восьмого братца, уже давным-давно заглушила всю радость от возможности приблизиться к родителю. Однако из страха и благоговения перед Канси Инь Тан мог лишь яростно таращить глаза и запечатлевать всё в памяти, а его маленькие кулачки грозили пустоте — настанет день, и он спрячет восьмого братца так, что никто не сможет отнять его! Точно так же, как втайне подсмотренном тогда золотом доме для прекрасной возлюбленной: он непременно заработает много-много золота и построит для своего восьмого братца золотые хоромы!

http://bllate.org/book/41327/5267140

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь