После ужина Чжан Сюй направился прямо в бар, а ЦАО Цзихун увязался за ним посмотреть на все это веселье.
Об этом месте договорились заранее, вот только съемки всё никак не начинались, и никто не ожидал, что Цяо Ань днем проявит себя настолько прекрасно, что режиссер Су прямо на месте решил объявить о сверхурочных.
Прибыв на место, они увидели, что Цяо Ань сидит в гримерке. Подойдя поближе, Чжан Сюй пошутил:
— Ого, а у тебя макияж в стиле смоки-айс.
Кто бы мог подумать, что гример закатит глаза и ответит:
— Какой еще смоки-айс? Это его темные круги под глазами! Впрочем, теперь нам действительно остается только нарисовать смоки-айс.
Чжан Сюй тут же нахмурился и спросил:
— Темные круги? Откуда у тебя такие страшные синяки? Вчера что, не выспался?
Цяо Ань не успел ответить, как Хэ Сяоси с чашкой теплой воды в руках подошла и с силой поставила ее на стол. Сдерживая гнев, она произнесла:
— Не выспался? Да он вообще не спал! Когда я сегодня утром зашла к нему в комнату, он сидел на диване и прикладывал к глазам холодные компрессы. Казалось, он задремал, но стоило мне приблизиться, как он тут же проснулся, тут же побежал в ванную умываться ледяной водой, чтобы насильно взбодриться, а потом еще и побегал в тренажерном зале целых два часа!
Брови Чжан Сюя сошлись еще круче, а в голосе послышался легкий упрек:
— Что ты мне вчера обещал? Разве мы не договорились, что ты больше не будешь себя истязать? Почему же ты стал только хуже?
Только тогда Цяо Ань подал голос:
— Брат Сюй, я не истязаю себя.
— Тогда зачем ты это делаешь?! — без всяких церемоний потребовал ответа Чжан Сюй.
Голос Цяо Аня звучал обессиленно, но вместе с тем невероятно твердо:
— Потому что только так… я смогу поймать это расслабленное ощущение…
Чжан Сюй разом лишился дар речи, и даже гример на секунду замер со спонжем для тонального крема в руках.
— Брат Сюй, ты же знаешь: я не умею играть и никакой актерской игрой тут и не пахнет, но я действительно хочу сыграть эту роль как надо… Пусть даже это всего лишь массовка…
— Я ведь тоже знаю, как ты однажды ради роли капитана полиции двое суток не ел и не спал, следуя за сюжетом, пил лишь немного воды и бегал по всему городу, ловя преступников. Раз уж даже тебе приходится прибегать к такому методу, чтобы вжиться в роль, то что уж говорить обо мне? По крайней мере, я каждый день нормально питаюсь, ем фрукты и пью молоко, просто не сплю.
— Если благодаря этому я смогу хорошо сыграть эту роль, я считаю, оно того стоило.
После слов Цяо Аня в углу воцарилась тишина. Чжан Сюй с легким вздохом потрепал его по голове, сел рядом и попросил другого гримера нанести ему на лицо такой же изможденный и потрепанный вид.
Когда Цяо Ань открыл глаза, в них ясно виднелись красные прожилки сосудов. ЦАО Цзихун смотрел на него с некоторой жалостью, но, помня о недавнем инциденте на лестнице, не решался заговорить первым. Заметив это, Цяо Ань виновато и мило улыбнулся ему, а затем отправился за кулисы бара готовиться к съемке.
ЦАО Цзихун с облегчением выдохнул, быстрыми шагами последовал за ним и, пока Чжан Сюй накладывал грим, стал подсказывать тому мелкие детали, которые можно было использовать, отталкиваясь от обстановки на площадке.
Закончив с гримом, Чжан Сюй вышел из бара — сцена начиналась с того, как он бредет по ночной улице до самого входа.
Подавленный и изможденный мужчина бредет куда глаза глядят, случайно сталкивается с прохожим и в ответ на свирепую ругань даже не реагирует. Лишь когда грохот барабанных ритмов возвращает его к реальности, он осознает, что незаметно дошел до входа в бар.
Колебаясь и разрываясь между сомнениями, главный герой решает утопить тоску в алкоголе и без раздумий заходит внутрь, чтобы как следует напиться.
В этот момент музыка из динамиков внезапно стихает. Молодой человек с макияжем в стиле смоки-айс шаркающей походкой поднимается на сцену и останавливается у микрофона. Весь его вид излучает расслабленность, глаза полуприкрыты, словно он никак не может привыкнуть к яркому свету софитов или вот-вот заĆснут в следующую же секунду.
Цяо Ань действительно был готов уснуть в следующую секунду.
Он не спал уже двое суток. Ночью, прикладывая компрессы к глазам, он нечаянно задремал, а проснувшись, снова отправился в спортзал на два часа, чтобы потратить восстановившиеся силы. Сейчас его голова гудела так, будто готова взорваться, глаза невыносимо болели, в ногах чувствовалась тяжесть и слабость, а во всем теле не осталось ни капли энергии — ему даже не нужно было ничего изображать, он уже выглядел невероятно расслабленным.
И все же ему приходилось держаться из последних сил, ведь по задумке персонаж должен был источать не апатичную вялость или смертельную слабость больного раком на последней стадии, а именно непринужденность. Те крохи энергии, что у него остались, он тратил лишь на то, чтобы оставаться в сознании, но именно это и позволило ему удивительно точно попасть в тот эффект, которого добивался Су Чжихэ.
Днем Су Чжихэ с первого же взгляда понял, что парень дошел до своего предела: если затягиватьльше, он либо окончательно свалится с ног, либо уснет прямо на ходу и все пойдет прахом. Такое состояние нельзя сыскать по заказу, оно выпадает крайне редко, поэтому режиссер и принял экстренное решение объявить вечерние сверхурочные, чтобы поскорее отснять его сцены.
Перед началом съемок ЦАО Цзихун посоветовал Цяо Аню не думать о лишнем: его нынешнее состояние идеально, он может играть самого себя, делать абсолютно все, что хочется, ведь все равно всё, что ему захочется сделать, наверняка совпадет с желаниями его персонажа.
Поэтому, остановившись перед микрофоном, Цяо Ань не стал его брать, а лишь положил руку на стойку и слегка согнул спину, перекладывая на нее часть своего веса. Его расслабленные глаза были прищурены — ему хотелось лишь дать отдых глазам, но со стороны казалось, что он источает абсолютную, предельную небрежность.
— Отлично! — Су Чжихэ за монитором удовлетворенно кивнул, впервые высказав похвалу в адрес Цяо Аня. — Именно так! Включите любую фоновую музыку, а во время пения держите этот расслабленный настрой! Малыш Сы, следи за мизансценой, не попади в кадр! Оператор на стреле, держи позицию! Пусть массовка готовится хлопать и создавать шум.
Напоминать про аплодисменты было излишне: едва Цяо Ань затянул песню, как большая часть съемочной группы замерла в изумлении:
— Охринеть! Это еще кто?!
— Как он поет!
— Да это же уровень профессионального певица!
Когда песня смолкла, массовка сама собой разразилась аплодисментами и восторженными криками — это шло от чистого сердца.
Чжан Сюй сидел на диване в дальнем углу, потягивая вино из бокала и затуманенным взором глядя на Цяо Аня на сцене.
На самом деле в этот момент главный герой совершенно не вникал в то, что поет артист, — его просто привлекли звуки аплодисментов и вожаков в баре. Проследив за взглядом толпы, он посмотрел на сцену, но вовсе не нашел пение выдающимся, ведь оно совершенно не тронуло его струны души. Его занимало лишь одно: что же в этом поющем пареньке такого, что заслужило такие бурные овации.
Дальше шли сцены, где главный герой приходит в бар несколько дней подряд. Цяо Ань сменил несколько нарядов и несколько раз поднимался на сцену, создавая видимость прошедших дней. Он отлично держался в образе, и даже когда в один из выходов случайно споткнулся о ступеньку и чуть не упал, непосвященным могло показаться, что он просто нервничает и не обладает достаточным профессионализмом. Однако те, кто знал правду, понимали: он уже еле держится на ногах.
Су Чжихэ отдал по рации указание звукорежиссерам:
— Включите Самое лучшее, версию с чистой инструментальной мелодией.
Когда зазвучали знакомые первые аккорды, Цяо Ань неожиданно развернулся и сошел со сцены. Кое-кто из сотрудников по привычке уже собирался прекратить работу и посмотреть на режиссера, но тот суровым жестом приказал продолжать, и озадаченные люди вновь перевели взгляды на сцену.
Внезапные действия Цяо Аня не входили в планы Су Чжихэ, но режиссер знал, насколько серьезно этот мальчишка относится к роли и как здорово он поет. Было очевидно, что, услышав вступление Самого лучшего, он не мог не понять: эта сцена — ключевая для его персонажа, и он уж точно не стал бы вытворять в такой момент всякую бессмысленную чушь.
Цяо Ань сошел со сцены, сделал всего пару шагов, взял стул ближе к сцене и вернулся обратно. Поставив стул перед микрофоном, он опустился на него, отрегулировал высоту микрофона, уперся руками в колени, опираясь на них всем телом, расслабленно согнул спину и слегка закинул голову назад, приняв не самую удобную позу, чтобы лицо оказалось напротив микрофона. Затем он бросил в зал легкую, смущенную улыбку, словно говоря: Извините, не обращайте внимания.
Перед глазами присутствующих мгновенно предстал ленивый, непринужденный и свободный от условностей человек.
Не успели окружающие восхититься этим зрелищем, как Цяо Ань, пропустив первую строчку, вовремя вступил со второй:
— ...
Лучше бы не думать, как это все изнуряет,
Сложные эмоции снова меня одолевают.
Причин тому слишком мало,
Иль средство давно пропало...
Его слегка хрипловатый голос придавал исполнению особую глубину: чистый от природы тембр вдруг наполнился земными, живыми нотками. В сочетании с текстом это звучало немного надломленно, но та самая непринужденная манера исполнения тотчас смягчала горечь.
— ...
Не сказать, что он мне ровня,
Подходит для этой минуты словно,
Иль понимает лучше, как сделать тебя счастливей?
Может, права не имею
И лишь воспоминанья лелею,
Понимая, что чуда больше не будет.
Наверное,
Он подходит больше для этой ценности,
Говорит, что понимает лучше, как сделать тебя счастливей.
Лучше
Забыть об этом,
Лучше
Забыть об этом,
Лучше
Забыть об этом,
Мне...
Даже на высоких нотах он не пытался петь изо всех сил — скорее, брал за счет дыхания. Из-за этого голос не казался плотным и бархатистым, порой слегка прерывался, а ритм не всегда выдерживался с идеальной точностью. Однако благодаря осознанному контролю Цяо Аня дело не дошло до полного провала, а напротив, приобрело неповторимый, особый шарм.
Чжан Сюй залком осушил свой бокал и с глухим стуком поставил его на стол, после чего вперил тяжелый взгляд в Цяо Аня на сцене.
Текст этой песни глубоко ранил сердце главного героя, казалось, будто она написана специально для него. Но этот молодой певец исполнял ее с такой легкомысленностью, что у главного героя поднялась волна протеста: он решил обязательно раскритиковать артиста.
И когда певец ушел со сцены на перерыв и присел у барной стойки, подкуривая сигарету с помощью бармена, главный герой направился к нему. Поддавшись хмельной развязанности и капризу, он упрекнул его:
— Что за песню ты пел? Никаких эмоций, слушать тошно, только испортил такую прекрасную вещь.
Певец затянулся сигаретой, лениво повернул голову к мужчине и медленно выпустил дым прямо ему в лицо. Криво улыбнувшись, он произнес:
— Кхе-кхе-кхе-кхе-кхе...
Цяо Ань резко опустил голову и зашелся в яростном кашле. Чувство, которое он сдерживал изо всех сил, при попытке произнести реплику все же прорвалось наружу. Чжан Сюй тут же принялся хлопать его по спине и бросил актеру, игравшему бармена:
— Принеси воды!
— Курить не умеешь? — спросил Чжан Сюй.
Откашливаясь, Цяо Ань ответил:
— Певец... кхе-кхе... певец не... умеет курить... кхе...
Актер, игравший бармена — тот самый, который раньше заявлял, будто Цяо Ань увел у него роль, — к этому моменту уже понял, что сам бы точно не справился с таким персонажем. Тем не менее, услышав слова Цяо Аня, он скептически подумал: да сколько певцов курят, а у некоторых вообще фишка — хриплый голос...
Но Чжан Сюй явно очень переживал за Цяо Аня, так что парню оставалось лишь мысленно выражать недовольство, не смея произнести это вслух.
Су Чжихэ уже скомандовал стоп. Чжан Сюй взял стакан с водой, поданный барменом, протянул его Цяо Аню и подсказал:
— Если не умеешь курить, не затягивайся в легкие, просто подержи дым во рту и выпусти. Хотя многие это заметят, но в финале наверняка наложат спецэффекты, так что при монтаже будет не так бросаться в глаза.
— Хорошо, — послушно отозвался Цяо Ань.
Сцену решили переснять с самого начала — с ухода певца со сцены. На этот раз, как и велел Чжан Сюй, Цяо Ань лишь набрал дым в рот и выпустил его наружу, благодаря чему дубль прошел успешно.
Он лениво улыбнулся и произнес:
— Что вы называете эмоциями? Обязательно нужно надрывать сердце, чтобы это считалось эмоциями? Разве мое равнодушие ко всему вокруг — это не эмоция? Разве отсутствие показных эмоций — не эмоция сама по себе?
Главного героя такой ответ не устроил:
— Разве может нечто без эмоций называться эмоциями? Эта песня пропитана грустью, болью в сердце, а ты вообще ничего этого не показал.
— Хм... — певец издал легкий смешок, опустя голову и бросив небрежно: — Боль в сердце? Грусть? Вы уверены? Разве суть этой песни не в том, что все, что я делаю, никому не нужно? А раз никому нет дела, то зачем что-то демонстрировать?
— Вы считаете, что песня должна быть трагичной, потому что в вашем собственном сердце живет тоска. Но у меня ее нет. Я делаю все вовсе не напоказ зрителям. Даже если никому нет до этого дела, я все равно могу сделать все наилучшим образом — я делаю лишь то, к чему лежит моя душа, то, что сам хочу и готов совершать.
— У каждого свой подход к жизни. Или выживаете ради других?
Певец согнул пальцы и дважды легочко постучал по груди главного героя, словно в дверь, после чего затушил окурок и зашагал обратно за кулисы. Главный герой слегка нахмурился и, прикоснувшись к месту, куда только что постучали, погрузился в задумчивость.
http://bllate.org/book/40945/5209610
Сказали спасибо 0 читателей