Глава 14
И чаю испить бы не успели, а Вэй Цинъянь с Пэй Цзю уже подошли к усадьбе помещика Вана. Ханьцзы из семьи Син трудились как раз здесь. Не успел Цинъянь осмотреться, как приметил У Ляна — тот как раз тащил во двор тяжеленное бревно.
— Брат Лян! Брат Лян! — окликнул его Цинъянь.
У Лян остановился, перехватил бревно поудобнее и удивлённо спросил:
— Янь-гэер, Сяо Цзю? Вы чего здесь? Случилось что?
— Да нет, ничего не стряслось, брат Лян. Мы просто приключились передать батюшке с дядей, что домой раньше срока возвращаемся.
— Ладно. Погодите минутку, я бревнышко сброшу да скажу Старшему с Третьим, пусть выйдут.
У Лян побоялся, что у молодых гэеров может быть какое деликатное дело, о котором с чужим человеком говорить неловко. Сказал — и упёрся плечом в бревно, унося его во двор.
Вскоре навстречу вышли Син Дун и Син Нань. На Дуне лица не было от усталости — со лба градом катился пот, а одёжа и волосы покрылись толстым слоем въевшейся пыли. Цинъянь тут же достал плат и подал мужу, чтобы тот утёрся. Пэй Цзю тоже хотел было предложить свой, да вспомнил, что узор ещё не закончен. Заметив, как Син Нань скосил завистливый взгляд на брата, Цзю смутился и совсем тихонько пролепетал:
— Я… я вышью платочек… скоро вышью… и тоже тебе… отдам… чтобы пот вытирать.
У Син Наня от этих слов в груди сладко защемило. На губах сама собой выросла глуповатая, счастливая улыбка. Впрочем, даже когда он просто улыбался, лицом оставался суров и отливал сухой крепостью; Пэй Цзю сперва опасался этой грубой мужественности, но сейчас, глядя на его улыбку, не удержался и сам слегка улыбнулся, показав едва заметные ямочки на щеках.
— Вы чего это прибежали? — вытирая пот, поинтересовался Син Дун. — Точно ничего не стряслось?
Син Нань при этих словах мгновенно переменился в лице. Улыбка слетела, а глаза принялись въедливо ощупывать Пэй Цзю с ног до головы. Разве не должны они сейчас у лотка стоять? Что за спешка?
— Ваша правда, обидел кто? — голос Син Наня сделался колючим, а взгляд ледяным.
Ещё мгновение назад он смущённо улыбался, а теперь глядел волком, готовым пустить в ход кулаки. Пэй Цзю от неожиданности вздрогнул и сжался, а улыбка мгновенно погасла.
Цинъянь, поняв, что Син Нань навоображал лишнего, поспешно вмешался:
— Да никто нас не обижал! Нынче торговля так споро шла, что ещё до полудня всё дочиста распродали. Мы с Сяо Цзю заскочили на рынок за пряностями и решили засветло домой вернуться — заготовить побольше пряного острого сушёного редиса на завтра. Завернули вот вас предупредить, чтобы после работы не искали нас по прилавкам. Третий брат, перестань глаза пучить, ты же Сяо Цзю до смерти перепугал!
Только тут Син Нань понял, что сморозил глупость. Поглядел на притихшего, испуганного Пэй Цзю — и сам смешался, не зная, куда девать руки.
На самом деле Пэй Цзю уже не так боялся жениха, просто от этой резкой перемены в лице опешил. Заметив, как Син Нань неловко топчется на месте, он несмело шагнул ближе и совсем тихо пробормотал:
— А тебе… когда ты улыбаешься… очень идёт.
Проговорил — и тут же отскочил, уткнувшись взглядом в землю. Потоки густой краски мгновенно залили его уши.
Син Нань лишь затаил дыхание. Его маленький муж-гэер оказался до того ладным да кротким, что в груди всё перевернулось. Почесав кончик носа, Син Нань уставился на него совершенно ошалелым взглядом.
— Эй, вы двое! Обед привезли, идите жрать! — крикнул со двора приказчик.
Хозяин обеспечивал работников полуденной провизией. Увидев, что братья Син толуют с двумя гэерами, управляющий орать не стал — парни они были работящие, спины не гнули понапрасну, так что за отгул это никто не посчитал.
— Идём, уже идём! — отозвался Син Дун.
— Вы идите, поешьте как следует, — засуетился Вэй Цинъянь. — Мы с Цзю-гэером домой направимся. Скупились — и ладно, вы только с бревнами аккуратнее, не покалечьтесь там.
— Мы пошли… — едва слышно прошептал Пэй Цзю, подняв глаза на Син Наня. — А ты иди… поешь скоро.
— Идите. Дорога неблизкая, устанете — садитесь на воловью телегу, не экономьте, — наказал Син Дун, пока братья провожали взглядом удаляющихся мужей-гэеров. Насмотревшись вслед, они тоже поспешили к обеду: впереди оставался ещё целый рабочий день.
***
Выбравшись на трактовую дорогу, Вэй Цинъянь достал из заплечной корзины покупную лепешку и протянул Пэй Цзю:
— На-ка, Цзю-гэер, перекуси немного, а то в животе, небось, совсем пусто.
Пэй Цзю и думать не мог, что лепешку покупали специально для него.
— Старший брат-мэ, я не голоден… Поешь сам.
— Ешь, говорю! Посмотри на себя, одни косточки остались. Я не голоден, домой прийдём — поем. — Цинъянь с теплой улыбкой впихнул сдобный кусок ему в руки.
Живот у Пэй Цзю и впрямь давно подводило от голода. Наломив лепешку ровно пополам, он протянул половину обратно:
— Старший брат-мэ… давай вместе.
Цинъянь отказываться не стал, взяв угощение. Он понимал: не поест сам — и этот скромник постесняется крошку в рот взять.
***
Вернувшись во двор, гэеры сбросили тяжелые корзины, и Вэй Цинъянь с порога кликнул:
— Матушка, мы вернулись!
— Чей то вы так рано? — из горницы вышла матушка Син. Они с Син Сяомэй только-только пообедали и никак не ждали возвращения торговцев до самого вечера. — Ну-ка, проходите, испейте водицы, отдохните с дороги.
Зачерпнув студеной воды и пригубив ковш, Цинъянь сияющими глазами уставился на свекровь:
— Матушка, кабы вы знали, как нынче торговля шла! Всё раскупили, ещё до полудня чаши опустели! Мы с Сяо Цзю прикупили пряностей да вернулись пораньше, чтобы к завтрашнему дню заготовить побольше. Тридцати цзиней явно мало оказалось!
Матушка Син так и замерла на месте, а после всплеснула руками:
— Неужто все тридцать цзиней распродали?! Амитабха, милостивые небеса, заступились-таки за нас!
Пэй Цзю, напившись, присел на скамью перевести дух, а Цинъянь тем временем выложил на стол тяжелый кошель:
— Матушка, специй в доме почти не осталось, пришлось докупить. Четыреста вэней ушло на пряности, да утренние сытные баоцзы — десять с мясом да десять с зеленью — обошлись ещё в сорок вэней. Бамбуковых стаканчиков еще два десятка про запас оставалось. Вот, пересчитайте, что осталось.
Матушка Син вместе с Цинъянем принялась высыпать и перебирать звонкую медь. Выходило, что за вычетом всех сегодняшних трат чистой прибылью осталось триста пятьдесят два! Считай, вчерашние расходы на продукты полностью перекрыли. Матушка Син с Цинъянем смеялись от души, да и у Пэй Цзю, глядя на них, светлело на сердце.
Пересчитав медяки, матушка Син только тут спохватилась:
— Ох, голова моя дырявая! Радуюсь тут, а вы ведь с самого утра маковой росинки во рту не держали! Сядьте, отдыхайте, я живо что-нибудь состряпаю!
Матушка метнулась к кухне. Полуденные пышные маньтоу еще хранили печное тепло, так что греть их не пришлось; она быстро пережарила свежую капусту да выложила миску пряного острого сушёного редиса, оставленного для домашних.
Едва гэеры закончили с обедом, из горницы выскочила проснувшаяся Син Сяомэй, и вся женская половина дома принялась за работу.
Син Сяомэй взялась мыть сочные коренья, матушка Син с Вэй Цинъянем ловко секли их на ровные брусочки, а Пэй Цзю раскладывал нарезку по бамбуковым плетёнкам да выносил сушиться на солнце. Вскоре весь двор покрылся рядами сушащегося редиса. Нынче женщины решили заготовить ни много ни мало — полных пятьдесят цзиней. Если и это завтра расхватают за полдня, станет ясно: дело верное, можно брать размах и шире.
Часть овощей матушка Син выложила подвяливаться еще с утра, так что к диску дня редис дошёл до нужной кондиции. Теперь оставалось накрошить гору острого перца да чеснока. Дело это было тяжелое, жилы из рук тянувшее, так что матушка с Цинъянем сменяли друг друга у разделочной доски. Пэй Цзю с Син Сяомэй тем временем толкли в ступке душистый сычуаньский перец, то и дело оглушительно чихая от въедливого аромата.
Смахнув слезу от перечного духа, Вэй Цинъянь ухмыльнулся:
— Матушка, я помню, на задней горе растут два дерева дикого сычуаньского перца. Кабы завтра вернуться пораньше, можно было бы нарвать плодов да просушить дома.
— И то дело, — согласилась матушка Син. — Раньше-то мы его почти не собирали, в стряпню много не надо, а нынче уходит со страшной силой. Своим-то сбором копейку-другую да сбережём.
— Ещё бы не сберечь! Нынче за сушеный перец на рынке по пять вэней за лянь дерут!
Прежде крестьяне пробовали носить дикий перец в город, да только сбыта не было — местный люд к острой приправе не привык, лавки продукт брать отказывались. Зато сегодня, когда Цинъянь с Пэй Цзю выгребли из лавки целый цзинь, торговец, верно, сбыл все свои старые запасы.
Вскоре острая закуска была готова. Две огромные деревянные кади заполнились пряным редисом до самых краёв. Женщины отнесли их в кладовую, поставили поверх сусеков с рисом и плотно обвязали чистой рогожей: еда — дело тонкое, ни пылиночка, ни мошка внутрь попасть не должны. Остаток бамбуковых стаканов перемыли, насухо вытерли и убрали на полку.
Закончив с делами, матушка Син взглянула на уставших гэеров, вымотавшихся с этой торговлей да беготней, и решительно выпроводила их из кухни:
— Янь-гэер, Сяо Цзю, а ну марш по комнатам! Весь день на ногах, идите передохните. К ужину сама вас кликну.
Пэй Цзю засуетился:
— Матушка, не надо, я ни капельки не устал…
— Да уж, матушка, мы в порядке, — поддержал его Цинъянь.
— Кому говорю — марш отдыхать! Чай, не барские хоромы, дел невпроворот не водится. Не хватало еще, чтобы молодые гэеры надсадились, вам еще… — Матушка Син осеклась на полуслове. Посмотрев на сменившегося в лице Цинъяня, она поспешно исправилась: — Вам еще с моими сыновьями весь век коротать! Подорвёте жилы — кому радость будет? Ступайте, ступайте, и не берите в голову лишнего.
Вэй Цинъянь был замужем вот уже два года, а чрево его всё молчало. В иной семье за такое давно бы со двора спустили да разводную дали. На счастье, матушка Син отличалась добрым нравом: хоть и мечтала о внуках, да с ножом к горлу не приставала. Разве что изредка вздохнёт при старшем сыне, на что Син Дун неизменно отвечал: Фэн-гэер тоже лишь на третий год Лан-эра принёс. Гэеру понесть — не женщине родить, дело тонкое. Кабы пилить его без конца, от тоски да страха чрево и вовсе закроется.
Вэй Цинъянь лишь безмолвно кивнул и ушёл к себе. Пэй Цзю спорить не смел: вернувшись в горницу, спать не лёг, а достал шитьё. Вышивал он впервые — боялся сделать криво. Изначально готовил платок для себя, да вспомнил, как Цинъянь нынче вытирал пот с лица Син Дуна, и решил: отдаст первый лоскут Син Наню. Тот на стройке с утра до ночи, весь в грязи да пыли, платочек ему куда нужнее. Лишь бы не забраковал неумелую работу.
За шитьём время пролетело незаметно. Когда за окном начали сгущаться сумерки, двор огласился гулом голосов — мужики вернулись с работы. Пэй Цзю как раз положил последний стежок.
Син Сяомэй вынесла ушат воды, чтобы отец с братьями смыли грязь. Матушка Син выглянула из кухонного окошка:
— Передохните с дороги, ужин почти готов. Янь-гэер с Сяо Цзю весь день пластом пластались, я их спать уложила. Идите-ка, кликните своих мужей к столу.
Батюшка Син присел на завалинку, перевоДя дух. Сяомэй поднесла ему ковш:
— Батюшка, испей водицы.
Син Чжэн поласкал дочь по голове, а та с хихиканьем убежала на кухню — помогать матери раздувать пламя в печи.
***
Син Дун переступил порог горницы и увидел Вэй Цинъяня, сидевшего на краю постели. Лицо у мужа было темнее тучи. Дун мгновенно подскочил к нему:
— Янь-гэер, что с тобой? Где болит? Отчего на тебе лица нет?
У Цинъяня глаза налились слезами. Син Дун тут же сгрёб его в охапку, тревожно шепча:
— Не плачь, родной мой, ну что ты? Скажи, где болит? Или обидел кто, пока меня не было?
Вэй Цинъянь уткнулся носом в его широкую грудь и глухо проговорил:
— Да никто меня не обижал… Просто вину чую перед тобой. Столько времени прошло, а я всё…
— Опять ты за своё! — перебил его Син Дун, сжимая крепче. — Кто-то на улице ляпнул? Или матушка докучала? Янь-гэер, ты за мной замужем, а не за деревенскими языками! Я ещё когда сватался, сказал: ты мне сам по себе дорог. А дети… придут, когда время настанет. Фэн-гэер тоже только на третий год Лан-эра попёр, забыл, что ли?
— Да матушка слова худого не молвила! А на чужих мне и вовсе плевать… Просто батюшка с матушкой ко мне как к родному относятся, а я им даже внука подарить не могу… Душа болит, Дун.
Это застало Вэй Цинъяня уже давно — застарелая боль грызла его изнутри, и Син Дуну оставалось лишь ласково убаюкивать мужа, заговаривая его печаль.
***
В соседней горнице Пэй Цзю замер у самой двери, сжимая в кулачке только что вышитый платок. Едва Син Нань переступил порог и собрался окликнуть его, как маленький гэер шагнул навстречу и, не поднимая глаз, ткнул платком ему почти в грудь:
— Вот… Это тебе… Пот вытирать…
Син Нань знал, что его суженый учится шитью у матушки, но и помыслить не мог, что обещание, данное вполголоса этим полуднем, исполнится уже к вечеру! В груди у него вспыхнул жар. Он мгновенно царапнул шершавой ладонью тонкие пальцы Пэй Цзю, накрыв их целиком:
— Ты… когда же ты успел?
Пэй Цзю попытался выпростать руку, но хватка у Син Наня была мёртвая. Смутившись окончательно, Цзю пролепетал:
— Только вот… закончил. Хотел получше вышить, да увидел нынче, какой ты грязный с работы пришёл… Вот и отдал этот… пока.
Слова сбивчиво путались на языке, но Син Нань всё понял. Маленький гэер хотел сперва набить руку, вышить нечто достойное, да пожалел его, трудящегося в поте лица, и отдал первую же пробу.
— Какая же это красота… — глухо пробасил Син Нань. — Мне очень нравится.
— Ну… ты отпусти… отпусти руку. Я на кухню пойду.
Син Нань увидел, как пунцовым огнем пылают мочки ушей его маленького мужа. Не удержавшись, он поддел пальцем его подбородок и заставил приподнять голову. Лицо Пэй Цзю пылало, глаза метались из стороны в сторону, не зная, куда деваться от этого прямого, жаркого взгляда. У Син Наня от такой картины сладко зачесалось под ребрами — он уже давным-давно мечтал вот так поймать его смущённый взгляд и стереть последнюю робость.
http://bllate.org/book/40774/5408975
Сказали спасибо 4 читателя